Щадя престиж Гайковича, хотел на другое утро быть у него с визитом. Но он немедленно явился сам, облаченный в парадную форму и ордена. Вероятно, Измайлов его взволновал докладом об обстоятельствах моего проезда. Гайкович чрезвычайно нервен и неровен: то говорит заискивающе, то безо всякой причины пыжится и топорщится.
На другое утро В. Ф. Гайкович явился для делового разговора.
Просидели часа три. Гайкович давал показания о способах своего управления округом, сообщал сведения о подчиненных, говорил о разных закатальских делах, — а я все подробно протоколировал и затем дал ему этот протокол подписать.
Гайкович дал себе полный простор, расписывая свою деятельность, особенно о том, что он застал и что он сделал. Видно, наивно думая, что я поступлю, как Вейденбаум, то есть, ограничившись его заявлением, поверю ему на слово, он не стеснялся. Очень расхваливая себя, он изо всех сил поросил не только неугодных ему подчиненных, особенно Векилова и начальника участка Шихлинского, но и всех инако, по сравнению с ним, мыслящих должностных лиц в округе, больше всего лиц судебного ведомства. О моем хозяине С. С. Ширском заявил:
— Он — поляк, а, следовательно, уже по одному этому он — и революционер, и враг России.
Все его показания я позже тщательно проверил, и выплыла масса неправды, произвола и пристрастия.
Гайкович ушел от меня с довольным видом. Мое спокойствие его обмануло, очевидно — ему показалось, что он обошел простака.
Затем в течение двух часов я допрашивал его старшего помощника Сейфулу-бека Атамалибекова. Хитрейший татарин, допрошенный — я так сделал умышленно — немедленно вслед за Гайковичем и не знавший поэтому, как и о чем шла у нас беседа с начальником округа, пришел со сладкой улыбкой на устах и с явным старанием скрыть все, что только можно. Но, как он ни юлил, а на прямо ставимые мною вопросы: да или нет? — все же отвечать приходилось. Между тем, он с ужасом видел, что я все протоколирую. Обвинительный материал против него с каждой минутой все накоплялся. Умный лукавец понял, что почва под ним расшатывается. Атамалибеков становился все более хмурым и замкнутым. Сладкая улыбка с лица исчезла, и он стал стараться вообще уклониться от ответа — не сказать ни да, ни нет.
Прямо от меня он бросился к Гайковичу и, должно быть, охладил наивное представление последнего, будто все в порядке, а я ничего не знаю…
Уже и этих двух разговоров было бы достаточно для ясного представления о том, что происходит в Закатальском округе. Остальное дополнили опросы Векилова и других чиновников, пересмотр дел, посещения окружного управления.
Пересмотр дел был, впрочем, задачей нелегкой. Недаром в ожидании моей ревизии работали и по ночам. Все дела, в которых я мог найти что-либо неблагоприятное, были унесены из окружного управления на квартиру Гайковича. Описей же дел не было; вероятно, что они были от меня спрятаны.
Мне готовилась смешная роль: осмотреть только невинные дела, оставленные специально для меня в окружном управлении. В них я бы ничего не нашел, а до остальных не добрался бы.
Не предусмотрели Гайкович с Атамалибековым только одного: причины, почему я не спешил с приездом в Закаталы… Я изучал все, что касалось округа, и сам знал, какие у них должны быть дела. Эти дела я требовал к себе от Гайковича. Скрепя сердце, он пересылал мне то, что хотелось бы скрыть. Так было, по крайней мере, в первый период ревизии.
Картина вырисовывалась такая:
Фактически округом управлял Атамалибеков; Гайкович был им вполне обойден, являлся игрушкой в руках лукавца.
Властный, склонный к самоуправству, Гайкович на самом деле был трус. Он любил повторять и на словах, и в переписке:
— Я — человек решительный!
Но его решительность проявлялась лишь там, где Гайковичу не угрожала действительная или мнимая опасность.
Это свойство своего начальника подметил и очень ловко использовал Атамалибеков. Он систематически запугивал Гайковича. Играя, во-первых, на революционном настроении матросского батальона, во-вторых, на разбойничьих шайках, подтасовывая документы и подсылая к Гайковичу для застращивания с выдуманными сведениями своих агентов из мутных слоев населения, Атамалибеков все время внушал Гайковичу, будто за ним устроена настоящая охота и что чуть ли не из‐за каждого куста или темного угла против него направлена винтовка убийцы.
Не ограничиваясь запугиванием самого Гайковича, Атамалибеков действовал и на его жену:
— Поберегите, ради Бога, своего мужа! Не выпускайте его из города. Не делайте сиротами его маленьких детей!
И он скромно прибавлял:
— Пусть уж лучше вся злоба и ненависть революционеров и разбойников выльются на меня! Пусть, если уж нужно так по службе, пострадаю я! Пусть убьют меня… Но сохраните детям отца, а себе мужа!
Систематическое повторение в течение нескольких месяцев этих угроз достигло цели, Гайкович в эту опасность для себя поверил. Он сам мне формально заявлял при протокольном опросе:
— Живу, точно сижу на бочке с порохом. Вот-вот она взорвется.
