В июле 1921 года Наркомпрос устроил конференцию по делам высшей школы. Она должна была наложить свой штамп на составленный Наркомпросом новый устав, коренным образом изменявший прежний уклад этой последней. Состав конференции был нарочито подобран — по назначению начальства, причем главным образом в него были включены «красные» профессора[261]. Однако в качестве фигового листа было решено пригласить по одному представителю от главных столичных и частью провинциальных высших школ: ректора или одного из деканов. В частности, на конференцию из Московского университета, где ректором был коммунист, из двух оставшихся еще выборных деканов — проф. А. В. Мартынова и меня — был приглашен первый, очевидно, как более мирный в отношении советской власти.
Для нас, на объединенном совещании, была ясной невозможность выявить на конференции голос высшей школы: коммунисты и пресмыкающиеся его бы заглушили. Поэтому московская профессура решила не участвовать на этой конференции.
Стали съезжаться в Москву приглашенные делегаты из Петрограда, а отчасти и из провинции. Перед конференцией было устроено совместное с приезжими совещание. Надеялись установить общий путь.
Собрались на нашем объединенном совещании в консерватории. Председательствование предоставили петроградцу, проф. Правдзику. Однако голоса резко разделились. Московская профессура, ссылаясь, между прочим, на разрушительные действия власти относительно Московского университета, настаивала на отказе от участия в конференции. Петроградцы, в особенности техники, которые вообще держали себя к советскому режиму благожелательнее других, настаивали на участии в ней. Особенно ратовали за это участие проф. Л. П. Карсавин и ректор Томского университета[262] Н. П. Оттокар. Поддерживая эту последнюю мысль, Карсавин высказал:
— Здесь говорят о Московском университете… Но он уже в развалинах. Это деталь, на которой не стоит останавливаться.
Буря негодования. Профессора Московского университета один за другим поднимаются при речи Карсавина и выходят. Я подошел как раз к этой речи и дал от лица Московского университета надлежащую отповедь Л. П. Карсавину. Но ему сильно возразили и петроградцы, между прочим — ректор Технологического института Д. С. Зернов, а также и сам председатель. Смущенный Карсавин только поворачивал со стороны в сторону свою взлохмаченную, под философа Владимира Соловьева, голову.
Петроградцы и провинциальные делегаты на конференцию все же пошли. Наркомпрос получил возможность ссылаться на участие и профессуры в принятии пагубного для русского высшего просвещения нового устава.
Позже Д. С. Зернов мне говорил:
— Разумеется, это было ошибкой, что мы участвовали на конференции. Ваша московская тактика была правильной!
На состоявшейся конференции, как рассказывали, выступали в пользу советского проекта устава усерднее других проф. Карсавин и ректор Томского университета Н. П. Оттокар. Оба они получили после конференции заграничную командировку, — тогда это было редкой наградой[263]. Однако Карсавин от своей судьбы все же не ушел: он был выслан вместе с нами осенью 1922 года за границу.
Как и следовало ожидать, после этой конференции наше объединенное совещание начало привлекать к себе раздраженное внимание советской власти. Стали доходить агентурного характера известия, что против нас намечены репрессии и ожидается арест всего совещания.
Перед одним из заседаний осенью всех подходивших осведомляли:
— Уходите домой, не входя в консерваторию! Получены сведения, что сегодня на заседании будут арестованы все участники.
Особенно взволновавшийся Успенский, директор Археологического института, указал мне на стоявшие почему-то поблизости автомобили:
— Смотрите, вот уже и автомобили приготовлены, чтобы везти нас в тюрьму!..
Арестов подходивших, но не заходивших в консерваторию, не было, — однако объединенное совещание более не могло собраться. Несколько раз делались попытки его собрать, но кворума не образовывалось. Членам совещания все вспоминался последовавший при подобных же условиях арест во время заседания Комитета помощи голодающим (Прокукиша).
Параллельно с этим происходила борьба из‐за нашего профессионального союза, который, как сплоченная организация, мозолил глаза Наркомпросу. Его хотели закрыть, но прямо выступать против профессиональной организации было не совсем последовательно даже для бесцеремонной власти. Тогда в Наркомпросе придумали, в противовес нашему, создать свой профессиональный Союз работников просвещения и социалистической культуры[264]. В первом параграфе устава этого союза значилось, что он стоит на платформе Третьего интернационала. В союз вынуждены были вступить — организованности и солидарности у них было мало — «работники просвещения низшей и средней школ». Но профессура не пошла, и союз оказался однобоким, с зияющей пустотой, вместо высшей школы.
Около этого детища злого духа русского просвещения М. Н. Покровского дальнейшая борьба и повелась.
