— Правление просит вас пожаловать на экстренное заседание!
Не отказываться же мне было. Прихожу. Волгин спрашивает:
— До правления, Всеволод Викторович, дошли частные сведения о том, будто физико-математический факультет объявил забастовку. Мы просим вас как декана удостоверить, соответствует ли это действительности?
— Это действительно так! Забастовка факультетом объявлена.
— А в таком случае мы, значит, имеем официальное заявление о забастовке от соответствующего должностного лица![271]
Забастовка наша произвела переполох не только в правлении и в Наркомпросе, но и в советском правительстве. Дело происходило как раз перед международной конференцией в Генуе[272], в 1922 году, на которой большевики надеялись получить общее признание советской власти. Они хотели бы представить миру дело так, как будто в России все успокоилось, и власть всеми признана и принята.
И вдруг — забастовка и кого же? Самых смирных людей — профессоров! И притом — в самом сердце России, в Москве… Это уже не возбужденная контрреволюционерами невежественная толпа… Никого не обманешь!
Луначарский, растерявшийся более других, выпустил длинное-предлинное воззвание к профессуре. Оно было написано языком старых грозных министерских циркуляров. Профессуре угрожалось всякими карами, если она действительно станет бастовать[273]. Плакаты с воззваниями Луначарского в четверг с утра висели на зданиях университета. Около них останавливались, читали и отходили с ироническими улыбками.
Правление университета потеряло голову: не догадалось просто закрыть Физический институт, где мы назначили нелегальное общее собрание. Сделай оно так, — вероятно, профессура почувствовала бы себя выбитой из седла. Вместо этого, подчинившись нашему призыву, оно само в полном составе явилось на собрание[274]. Была мобилизована и вся красная профессура с ректором Волгиным во главе. Пришли также официальные представители Наркомпроса и Союза работников просвещения и социалистической культуры.
Собралось человек 400–500 профессоров и преподавателей. Я открыл заседание и предложил избрать председателя.
— Вас! Просим вас!
— Благодарю, но отказываюсь: мне придется быть докладчиком. Выберем иное лицо.
— Гулевича! Профессора Гулевича! Просим.
В. С. Гулевич, тактичный и опытный председатель, принимает избрание. Слово предоставляется мне.
Я указал, что физико-математический факультет прибег к такой исключительной мере, как забастовка, под влиянием материальных трудностей. Политический момент в нашем выступлении отсутствует. Однако нужда в преподавательской среде так велика, что заявить о ней необходимо.
— Мы живем в такое время, когда слышат только тех, кто громко говорить умеет, а слушают только тех, кто громко говорить смеет. Мы громко подымаем наш голос потому, что нуждой и жизнью впроголодь доведены до невозможности вести преподавание. Среднее содержание профессора составляет ныне около двадцати пяти рублей в месяц…
Самый факт забастовки не может быть для власти одиозным, потому что советская власть, посредством официальной печати, восторженно приветствует каждую забастовку, где бы на земном шаре она ни произошла: среди ли чистильщиков сапог у африканских бушменов или в модных мастерских у эскимосов.
Объявив, что наш факультет продолжает забастовку, я просил всю университетскую профессуру выявить свое отношение к этому нашему шагу.
Пока я говорил, помощник ректора проф. А. В. Кубицкий пробрался к студенческой коммунистической ячейке:
— Товарищи, напустите Чека на декана Стратонова.
Как то ни странно, но этим провокационным поступком возмутилась даже коммунистическая ячейка и предала его огласке в общестуденческой среде, которая осведомила об этом профессорские круги.
После моей речи начались недолгие, но горячие прения[275]. Были и возражавшие против забастовки, более других — член нашего факультета А. П. Павлов, высказывавший опасения, как бы из‐за нее не понесла ущерба чисто научная деятельность. Горячо возражал и ректор В. П. Волгин, убеждавший нас лучше обратиться с ходатайством по начальству. С тем же выступил и представитель профессионального союза Кипарисов, рекламируя по этому поводу свой союз и убеждая вступить в него.
Но большинство участников собрания слилось в один голос, в жалобу на нестерпимую нужду. Один из видных профессоров медицинского факультета, ударив кулаком по скамье, воскликнул:
— Не двадцать пять! Двести пятьдесят рублей в месяц!
Гром аплодисментов. Другие находили по современным условиям эту цифру преувеличенной. Однако все признавали настоящее положение нестерпимым.
Приступили к голосованию. Подавляющее большинство, не менее двух третей голосов, высказалось за общеуниверситетскую забастовку[276]. Обратило на себя внимание, что в числе голосовавших против забастовки был декан медицинского факультета проф. А. В. Мартынов.
Как только огласили результат подсчета голосов, поднялся проф. А. К. Тимирязев:
