По справедливости, должен отметить, поскольку это касается домов, что ученые деятели весьма часто не оказывались достойными тех забот, которые о них проявлялись. Это по преимуществу относится к молодым членам организации, которые часто выступали против интересов этой последней в ее целом. Правда и то, что во время советского владычества к числу научных деятелей легко примазалась масса таких, которые имели только очень сомнительное право на наименование их научными.
Труд по заведованию домами был далеко не легким, так как постоянно приходилось сталкиваться с разными советскими учреждениями, не желавшими признавать наших прав и сплошь и рядом безнаказанно их нарушавшими. Трудность увеличивали и сами научные деятели, с чем, в частности, пришлось сталкиваться и мне, в период комендатуры в доме: некоторые из живших в нем «научных деятелей» не только не поддерживали свою организацию, но часто выступали против нее в союзе с не принадлежащими к научным деятелям, а иные воровали торф, полученный для общего отопления дома, брали в деле заведования отраслями домоуправления взятки и т. п.
После высылки с нами В. И. Ясинского профессорскую организацию при КУБУ стал возглавлять С. А. Чаплыгин. Доходили слухи о проявлении им большой мягкости в деле отстаивания интересов научных деятелей.
Бедственное материальное положение ученых изменилось к лучшему, в течение 1920–1921 годов, лишь немного. Но зато сильно понизилась способность бороться за существование, да и силы заметно падали.
Некоторые «спецы» (специалисты) были сравнительно в лучшем положении. Таковыми были спецы — техники, физики, химики… Некоторые обеспечены были даже хорошо, особенно пристроившиеся к разным предприятиям ВСНХ (Высшего совета народного хозяйства)[269]. Не так плохо было профессорам-врачам. Находили кое-какой заработок и юристы. Плохо приходилось филологам. Едва ли не хуже всех — математикам. Такие специалисты побочных заработков не находили, существовать же на университетское содержание (и др. высших школ) было фактически невозможно, и это тем более, что выдача содержания часто, из‐за недостатка в Наркомпросе средств, задерживалась месяцами.
На этой почве в декабре 1921 года началось сильное брожение между математиками. Значительная их группа, человек 30–40, почти все преподававшие в Московском университете (а также частью в Московском высшем техническом училище, в Коммерческом институте и пр.), признала, что для них нет иного выхода, как прекратить преподавание высшей математики и искать другой работы.
Во время возникновения этого движения я отсутствовал, поехавши в мнимонаучную командировку в Одессу. По роли декана меня заменял математик В. А. Костицын.
Вернувшись, я узнал от Костицына, — это было в средине января 1922 года, что движение математиков зашло уже довольно далеко и что на ближайшем заседании нашего факультета, которое состоится в среду через два дня, ими будет поднят вопрос об объявлении забастовки.
Попавши таким образом сразу «с корабля на бал», я счел нужным немедленно вступить в исполнение своих обязанностей.
После рассмотрения всех очередных дел математики действительно подняли вопрос о невыносимо тяжелом материальном их положении. Они полагали, что только демонстрацией, в форме забастовки, можно привлечь внимание на бедственное положение, в которое коммунистическая власть поставила ученых.
Суждения факультета шли при небывало серьезном настроении. Сознавалась вся тяжесть и ответственность предлагаемого шага.
Наконец, я поставил на голосование:
— Объявлять ли забастовку или нет?
Почти все голоса высказались за забастовку. Воздержавшихся было два или три, — между ними особенно восстававший против забастовки А. П. Павлов, опасавшийся, как бы при этом не пострадали чисто научные интересы.
На меня как на декана было факультетом возложено экстренно созвать общее собрание всех профессоров и преподавателей Московского университета, чтобы ознакомить их с решением физико-математического факультета[270].
Шаг этот был явно нелегальный: общие собрания преподавательского персонала университета были уже властью отменены.
Мы разошлись с заседания. Немедленно все силы канцелярии факультета были мною посажены за печатание и рассылку воззвания, которым все профессора и преподаватели университета приглашались на другой день, в четверг, на общее собрание в большую аудиторию Физического института. В течение двух-трех часов воззвание нашего факультета было разнесено по всем многочисленным зданиям университетских учреждений и институтов, разбросанным в разных частях Москвы.
Известие об объявленной факультетом забастовке распространилось молниеносно по всему университету. Правление, возглавляемое коммунистом В. П. Волгиным, назначенным ректором советскою властью, — всполошилось и собралось на экстренное заседание. Игравший двусмысленную роль секретарь нашего факультета, он же одновременно и член нового правления, проф. О. К. Ланге, знавший, что я ушел в канцелярию, пришел за мной:
