— От имени красной профессуры заявляю, что она не намерена подчиниться постановлению о забастовке, будет продолжать занятия и приглашает последовать ее примеру честных беспартийных профессоров!
Что тут поднялось… Шум, крики, свистки…
— Это оскорбление!
— Тимирязев, вон!!
— Долой его! Вон его!!
Казалось, сейчас произойдет нечто тяжкое. Но В. С. Гулевичу удалось, хотя и с трудом, успокоить собрание:
— Господа, надеюсь, что наше собрание не позволит себе прибегнуть к насилию!
— Профессор Тимирязев! Объявляю вам замечание за неуместные выражения. Здесь, в этом зале, нет никого, кто не являлся бы честным!
Тимирязев стоит бледный, как стена, и подбородок его трясется.
Просит слова проф. Д. Ф. Егоров:
— Господа, я не понимаю, почему собрание так взволновалось словами проф. Тимирязева?
Его голос раздается мягко и спокойно.
— Мы ведь все знаем, какое понятие эти господа вкладывают в слово «честный»! И для нас вовсе не является оскорбительным, если они не причисляют нас к числу честных — в их понимании этого слова.
Буря окончательно успокаивается. В разных местах аудитории раздается добродушный смех.
Собрание постанавливает избрать делегацию из пяти человек, которая впредь до следующего собрания повела бы руководство университетскими делами. По голосованию, делегатами избираются: В. С. Гулевич, А. П. Павлов, В. А. Костицын, Д. Д. Плетнев и я[277].
Мы расходимся с естественной тяжестью на душе, сознавая всю серьезность и ответственность момента[278].
Жизнь в университете замерла. К забастовке присоединились все учреждения и институты университета; несмотря на разномыслия на собрании, товарищеская солидарность проявилась полностью.
Вечером на Моховой — грустное, непривычное зрелище: черная темнота во всех зданиях университета, которые москвичи привыкли видеть ярко освещенными и полными жизни.
Делегация немедленно приступила к работе. Собирались в моем служебном кабинете. Ждал я все время нашего ареста, но большевики, конечно, из‐за Генуэзской конференции, поцеремонились с «забастовочным комитетом». Я составил короткое циркулярное сообщение о происшедшем, и мы его разослали по всем высшим школам Москвы. К забастовке тотчас же присоединился Московский коммерческий институт (теперь — имени Карла Маркса). Вот-вот, казалось, забастует Высшее техническое училище. Волновались и остальные высшие учебные заведения.
Явилась ко мне делегация от университетской студенческой организации:
— Мы предлагаем профессорам содействие студенчества!
Не без труда удалось уговорить их не выступать:
— Ваши силы и жертвы еще понадобятся России. Теперь предоставьте действовать только нам!
Мы поручили Костицыну, который сохранил еще большевицкие связи, добиваться, через голову Луначарского, приема делегации самим Лениным.
Надо было спешить. Если советская власть, в связи с Генуэзской конференцией, испугалась шага профессуры, то, в свою очередь, и многие профессора тотчас же испугались последствий предпринятого ими шага. Это сказывалось и на настроении даже части делегатов.
На другой день, в пятницу, Д. Д. Плетнев приехал очень взволнованный:
— Плохо дело, господа! Молодые врачи, ассистенты и прочие, среди которых так много коммунистов, решили сорвать нашу забастовку.
— Как же они сорвут?
— В чем это выразилось?
— У них вчера было собрание, и делегаты от последнего были у меня. Только благодаря тому, что я искусно их успокоил разными обещаниями, мне удалось временно отстранить их вмешательство. Но нам надо поскорей прекратить забастовку!
— Подождите, не волнуйтесь. Все в свое время!
Позже выяснилось, что Д. Д. Плетнев получил личную угрозу от народного комиссара здравоохранения Семашко и испугался. Но, правда, серьезная опасность со стороны армии ассистентов — молодых врачей, среди которых в самом деле было много коммунистов, существовала. Врачи же некоммунисты были панически напуганы действительно нешуточной угрозой Семашки — отправить их из‐за забастовки, вместо состояния при университете, в провинцию, на борьбу с сыпным тифом. Поэтому молодые врачи намеревались сорвать общеуниверситетскую забастовку посредством созыва второго, своего, общего собрания и вынесения на нем противоположной нашей резолюции. Конечно, Наркомпрос использовал бы это второе собрание по-своему, как будто общеуниверситетское… И, во всяком случае, выгодное для нас впечатление от общей забастовки было бы испорчено.
В связи со всем происходящим мое имя приобрело отрицательную репутацию в большевицких сферах. Мне лично приписывали всю затею и организацию забастовки. В. И. Ясинский рассказывал, что ему телефонировали разновременно несколько знакомых большевицких сановников с вопросами:
— Кто такой и что такое этот самый Стратонов?
Я слышал такое выражение:
— Стратонов штурмует Наркомпрос!
Служащие Румянцевской библиотеки встретили меня почти овациями:
— Вот он, герой нашего времени!
Все это было, разумеется, сильно преувеличено, потому что я только исполнял, как понимал, свой долг декана.
Проф. А. А. Борзов передавал мне слова проф. А. Н. Северцова:
