Взобравшись в избу, ведун уселся напротив окна, положив ладони на стол. Его взгляд устремился вдаль, пол качнулся, и вот уже ноги-столбы зашагали вперёд. Путь до заветного места лежал неблизкий, но изба не знала усталости, а Казимир опасался задерживаться где-то дольше необходимого. Они добрались на пятый день. Широкая река расходилась на два рукава, а посреди на стрелке был остров с обрывистыми берегами. Высокая стена берёзовых стволов скрывала то, что находилось внутри — небольшую полянку, поросшую кустами можжевельника и черники.
Ему хватило всего лишь взгляда. Над островком вставало солнце, и первые лучи мягко ласкали верхушки деревьев. Казалось, будто лишённые листвы ветви светятся изнутри, как золотые жилы. Две плакучие берёзы склонились друг против друга, перекрещиваясь. Деревья стояли в самом центре острова, и когда солнце властно выкатилось на небосклон, его пылающий диск засиял между их стволов, являя взору ведуна до боли знакомый символ — Чур. Казимир, едва завидев его, ахнул.
— Можешь пускать корни, — сказал он, соскочив на землю, едва изба перешла через реку.
— Не нравится мне тут, — запротестовал Стоян. — Нас заметят.
— Теперь нас и должны заметить, — возразил Казимир. — Если не будешь никого пугать, то сойдёшь за обычный дом.
— Но зачем?
— Сам не до конца понимаю… — признался вдруг ведун. — Я чувствую, что должен быть здесь. Что обо мне должны узнать те, кто живёт в окрестных деревнях, но… — он замолчал.
— Говори, как есть, — сухо скрипнула изба.
— Это не связано с твоей клятвой Доле, то часть моего пути. Я дал себе зарок больше не жить среди людей. Они должны прийти ко мне сами… чтобы поверить.
Изба молча прошлась взад-вперёд по полянке, кряхтя что-то тихо и неразборчиво, а затем застыла, пуская корни. Ноги-ходули вгрызлись в податливую землю, распахивая её крепкими когтями, зарываясь поглубже. Миг-другой и изба застыла, из трубы потянулся светлый дымок. Казимир глянул на Стояна, щурясь от яркого солнца, довольно кивнув самому себе:
«Гляди ж ты, словно полвека тут стоит, самому ведь, поди уже, нравится!».
Место впрямь было удачное. Казимир приметил отцветшие пожухлые, но не растратившие оранжевого благолепия, лепестки купальницы, разметавшиеся по земле, словно просыпанный бисер. Рядом лежали сапфировые колокольчика и желтели цветки мать-и-мачехи. Заросли вереска, раскидистыми кустами образовывали подлесок, в котором копошились многочисленные пищухи и карбыши. Крошечные зверьки то и дело выглядывали из укрытий, косясь на Казимира встревоженными бусинками черных глазок. Попискивая и суетясь, как муравьи, они явно были раздосадованы тем, что их остров перестал быть необитаемым.
«Интересно, как вы сюда попали, — раздумывал ведун, с улыбкой наблюдая за переполохом, царящим среди грызунов. — Неужто речка тут мелкая, и вы ходы прорыли, чтобы здесь прятаться? Или вы плаваете?».
Впервые за долгие дни ему было по-настоящему спокойно на душе. Столько добрых трав растёт вокруг, значит и земля чистая. Ещё и эти крошечные хлопотуны! Мышата тоже вовсе глаза глазели на Казимира, изучая повадки гостя, который, по всей видимости, собирался остаться. Вот, одна, видать самая отважная или глупая пищуха, набралась смелости сделать первый шаг. Подбежав к сидящему прямо на земле ведуну, она коснулась его лапкой, тотчас бросаясь прочь. Кусты вереска прям-таки ожили, раскачиваясь от снующих туда-сюда и переполошённых грызунов. Казимир продолжил сидеть на месте, благостно следя за происходящим. История повторилась, но выбегал уже карбыш. Пышные раздутые в преддверье зимы щёчки, то и дело испуганно подёргивались, усатый нос напряжённо втягивал ноздрями воздух. Приблизившись к ведуну, хомяк замер, не решаясь повторить подвиг своей предшественницы. Казимир медленно раскрыл ладонь, на которой лежал орех, протягивая гостинец мышиному гонцу. Не веря своему счастью, равно как и ожидая какую-нибудь каверзу, карбыш схватил угощение, тотчас бросившись в укрытие. Кусты снова зашатались, однако несколько мгновений спустя из них вышли сразу пять мохнатых комочков с чёрными бусинками глаз. В общем дружба наладилась.
