Свиристель клацнула клювом, заёрзав на месте, легко толкнулась и полетела, в мгновение ока взмывая в холодные небеса. Казимир едва удержался, чтобы не охнуть, так стремителен был для него момент перехода от собственного взора к птичьему. Он глядел, как внизу на полянке чернеется крыша покосившейся избы, и едва заметный силуэт человека сидит на коленях подле. Птица поднималась всё выше, и скоро крошечные фигурки стали совсем неразличимы. Бескрайние леса тянулись от горизонта к горизонту. Извилистая артерия могучей реки рассекала золото полей и горные цепи. Стадо оленей мчалось сквозь перелесок, петляя и уворачиваясь от наседающих на них волков. Серые тени метались вокруг, силясь достать вожделенную добычу. Вот, сразу четыре хищника ринулись наперерез отстающему оленёнку, отсекая его от стаи. Казимир отвернулся, он не желал знать, чем кончится тот поединок. А меж тем свиристель пролетала над холмистыми лугами, заглядывая к заснеженным шапкам остроконечных гор. Её взор упал на светлую ленту дыма, тянущуюся к небесам.
«Много домов, частокол, даже ров имеется, — отметил про себя Казимир, всматриваясь повнимательней. — Из ворот выезжают всадники. Кажется, при копьях со щитами. Воины. Интересно, куда же вы?».
Проследив взглядом по окрестным землям, он сумел разглядеть с десятка два деревенек от совсем маленьких как его родные Вышки, до больших вмещающих не только дома, но и высокие мельницы, поодаль от которых лежали пахотные угодья, раскидистые пастбища, где выпасывались кони и могучие мохнатые быки. Реки, речушки и ручьи свивались в мерцающую синеватую паутину, которая уже местами покрылась льдом. Этот край был прекрасен, плодороден, богат и казался необъятным миром, в котором запросто может затеряться один маленький человек. Казимир вдруг ощутил укол, что-то неприятное на уровне подсознания, концентрация внимания нарушилась, видение прервалось.
В голове снова звучали три пугающих голоса, сплетающихся в единую волю. Память услужливо напомнила отвратительное, сколь и могущественное чудище, что повелевало из колоссальной пещеры или расщелины, изрыгая пламя и сотрясая даже вековые горы. Лёгкость, что с самого утра расцветала на душе Казимира, сменилась предчувствием грозы. Ему даже показалось, что небо потемнело, хоть оно и оставалось безоблачным. Краски, и без того отцветающей красоты ушедшего лета, перестали радовать глаз. Чёрное и унылое марево окутало разум, лишая надеж и вселяя сомнения. Виски сдавило болью, ведун даже вскинул руки, обхватывая голову.
— Приболел? — зычно пророкотал Стоян.
— Так… Ночью кошмары снились, — ответил ведун, махнув рукой. — Пустое.
— Повезло, — проскрипела изба. — Мне уже много лет ничего не снилось, — и мечтательно добавила, — а тут ещё и страшилка какая… Повезло!
— А что ты видишь, когда спишь? — спросил Казимир, и призадумавшись, добавил: — Слушай, погоди! А как ты вообще видишь то, что вокруг? Вот, меня, например?
— Да тут так сразу не объяснишь… Ну, почитай с тех пор, как чомором на воле был, изменилось мало что. Вы для нас духов, ну, что-то вроде цветных пятнышек…
— Это как? — встрепенулся ведун.
Его очень интересовало всё, что связано с восприятием духами и нечистью окружающего мира. Казимир давно решил для себя, как следует разобраться в их связях с реальностью, считая это своего рода ключиком к раскрытию тайн происхождения материи, лежащей по ту сторону жизни.
— Гляди, ты хто у нас?
— Человек.
— А чаво тебя человеком-то делает?
— Душа, — ответил Казимир.
— Душа есть у всего, — возразил Стоян. — Даже у камня.
— У камней нет души, — ведун лишь покачал головой.
— Ты только такое чудскому шаману не ляпни, — весело проскрипела изба.
— Вряд ли мы когда-нибудь повстречаемся, — с сомнением заметил Казимир. — Наставник сказывал, что те, кто нынче именуют себя народом чудь, их очень далёкие потомки, растратившие знания, да и не особо похожие на тех, что были прежде.
— Может и так… — медленно проскрипел Стоян. — Может и так… Дык, чаво делает тебя человеком-то, а?
— Живое сердце, — сообразил ведун.
— Во-о-о-от, енто и есть то, что отличает тебя от бесплотного духа. Мы чувствуем тепло живой крови, которой лишены сами. Ни солнце, ни пламя очага не могут даровать этого чувства.
— Чудные вещи ты молвишь, — отозвался Казимир, обдумывая слова Стояна. — Но если вы чуете тепло человеческого сердца, то как различаете, кто есть кто?
— Я уже сказал, — проскрипела изба, выпустив облачко дыма из трубы на крыше. — Цветные пятна, ну и малость расплывчатых очертаний. Каждый имеет свой особый цвет, так и отличаем.
— Какого цвета я?
— Был изумрудного.
— Почему был?
— Мне почём знать, — изба кашлянула дымом и добавила. — Темнеть начал. Значит, что-то меняется. Может скоро помрёшь.
— Ну, спасибо, — буркнул Казимир, но не сдержался и всё же улыбнулся. — Ладно, пора в дорогу.
