Кержову везло на командировки, а особенно на деньги. В незнакомом городе не иметь рубля в кармане — хуже наказания не бывает, считал он. И если обычно он накупал себе китайских авторучек, шариковых карандашей, перочинных ножиков и прочих безделушек, то на этот раз, остановившись по пути из Суражевки в Благовещенске, он ходил по гастрономическим магазинам, покупая гостинцы Колесову.
Грохнув тяжелой дверью приемного покоя, он так затарабарил дежурной сестре про неотложные обстоятельства, что та перестала махать на него руками и выпроваживать за дверь, сказала только:
— Ждите тут, смирно сидите! Врача позову…
На застекленной веранде второго этажа, у окна дремал в шезлонге худой мужчина в фиолетовом больничном халате из бумазеи. Нательная желтоватая рубашка была застегнута под острым кадыком, похожим на орешек. Кержов, подивившись худобе Колесова, остановился в двух шагах от него и засопел.
— Федор Владимирович! — позвал он.
Темные веки дрогнули, и Колесов отчужденно посмотрел на Кержова, потом что-то переменилось в его глазах, от них поползли морщинки. Наконец и лицо все расплылось в улыбке. Он протянул руки:
— Постой, постой… Кто же это, Кержов?
— Я, Федор Владимирович. Я думал, вы и не узнаете меня… Вот, прикатил в гости.
Колесов встал, засуетился было, усаживая Кержова, и вдруг смутился, покраснел, потом сказал:
— Знаешь… мне не велено говорить много. Давай шахматы расставим, а то тебя быстро выпроводят.
Федор Владимирович подкатил низенький столик, расставил на нем фигуры, сделал первый ход. Кержов повторил — пешкой от короля. Колесов выставил коня, а Володька помолчал немного и хохотнул:
— Соглашайтесь на ничью, Федор Владимирович!
— Постой, как на ничью?..
— А так! Я при таком начале у Таля партию выиграл. В поезде ехали… Я подвинул пешку и думаю час, второй — ходить мне еще или нет. Он видит, с кем играет, — запросил ничью! Ну, я уважил…
Колесов расхохотался, но скоро схватил рукой грудь и умолк, хотя глаза шельмовато улыбались.
— Не умею играть… — признался Кержов.
— Не беда, научишься еще. Рассказывай, что у вас нового!
И Володька стал рассказывать. Сперва о Бочкареве, потом о питателях, об Аликовом рисунке, наконец, о новой мастерской, строительство которой хочет затеять Сергей…
— Тебя Горобец прислал? — спросил Колесов.
— Да!.. Нет!.. — запутался Кержов. — Я из Суражевки, мимолетом.
Из-за пазухи халата, наверное из потайного кармана, Колесов вытащил трубочку с коротким мундштуком, наскреб из кармана табачного крошева, со смаком раскурил от случайно оказавшейся у Кержова спички.
— Выйдет у нас что-нибудь? — не утерпел Кержов. — Если мы вместе возьмемся? У нас молодость, у вас авторитет!..
Колесов снова полез в карман, вытащил измятый конверт и протянул Кержову.
— Обо мне Константин Николаевич уже позаботился. Сообщают, что принят в совпартшколу.
Володька скуксился и как-то жалобно протянул:
— А мы-то думали: вместе… И чего Подложный противится?
Колесов постучал трубкой по ладони.
— Не знаю, солдат. Служба — штука хитрая. Вся и беда, что вы молоды. Каково-то Подложному соглашаться с вами?! Психологическая несовместимость… А хозяин он рачительный, уверен, что за него думать на пристани никто не обязан.
Володька возмутился:
— Так что, Подложный ради пристани или пристань ради Подложного? Зачем же мы вкалываем до треска в лопатках!
— А правда, — покашливая от едкого дыма, хитря, переспросил Колесов, — зачем?
Его темные глаза пристально смотрели на Владимира. На висках Кержова вспухли голубоватые жилки и часто запульсировали. Он поднял кулак и медленно, весомо опустил его на стол.
— Ну, — сказал, — прощайте! — И дрожь была в его голосе. — Я думал, вам-то понятно все! Справимся без вас с Костей.
Володька решительно отодвинул кресло. Колесов спокойно улыбнулся:
— Ох и спичка ты! Садись-ка!
И если бы не улыбка на его лице, Кержов бы не сел. На всякий случай он независимо закинул ногу на ногу. Федор Владимирович поймал упавшую на колени трубку, прилег грудью на столик.
— Слушай, — сказал он тихо. — Я понимаю, вы думаете сейчас не о себе. Но можно понять и Константина Николаевича. Привычка заставляет его думать о себе и о пристани.
— О собственном благополучии тоже?
— А ты язва, Кержов! — Колесов усмехнулся. — Парень хороший, а слушать не научился! Тут механика постижимая. В канун отчетного года перерасход средств Подложному вот тут ляжет! — И Колесов постучал ладонью себе по шее. — И Поярково ему порядком надоело…
Кержову показалось, что Колесов не шутит.
— А наверху не видят, что ли? Подложный расправляется с нами, как с пешками.
— Э-э, какая пешка! Иная в ферзя метит.
Кержов покраснел. Уж не его ли Колесов имел в виду? Но он ведь себя ничем не выдал. И, чтобы отвести возможные подозрения, сказал:
— Если Горобец — так он, конечно, не откажется, чтоб его ферзем или ладьей сделали. И глупо было б отказываться в наше время. Да и работает он не хуже других… За двоих, за троих тянет!
