Слава, почти не покидавший меня в этих поездках ни на минуту, сдавал такие подробные и содержательные материалы, что я только удивлялся, как это ему удается.
— Тактика! — он многозначительно поднимал над головой сигарету. — Стратегия!..
Хороший парень, но почему так наигранны его движения, неестественны позы, любимая — сидеть, откинувшись в кресле, или рядом с шофером в машине, так, чтобы рука с дымящейся сигаретой на отлете, и рассуждать — многозначительно, веско, сурово, но ведь все знают, что это только треп… Из сигарет признает одну «Стюардессу», а в редакции смеются, потому что ни для кого не секрет, что ему их кто-то регулярно присылает из Москвы бандеролью наложенным платежом.
Как-то я спросил о его чудачествах Светку, она пожала плечами:
— Не знаю… Не думаю… Не помню за ним ничего такого… Тебе не показалось?! Он парень толковый, ты не думай!.. Ценный работник!
А я думаю. Всамделишный Слава мне кажется лучше, чем этот, каким он сам представляется. Почитаешь его статьи — ясные, правдивые. Кажется, сидит перед тобой друг, уверенный, что ты поймешь его. Умудренный опытом, как будто владеющий каким секретом, он видит больше, чем ты, умеет размышлять над фактами, которым ты не придавал значения. Сегодня он рассказывает об одном, завтра о другом, и, кажется, нет предела этой всеядности. Неужто же можно знать все? Но никого это не волнует, не настораживает. И как-то не вяжется такое с его бесшабашным возгласом, словно монету на мостовую бросит:
— А у меня темка!.. Кому подарить, продать, обменять — налетай!
Все знают, что Половинкин шутит, никто не подходит на зов. Но ни разу никто не слышал, и сам редактор тоже, какая эта «темка» в деталях, какую проблему Слава из нее «вытянет». Даже в командировку поедет, только и скажет:
— Что-нибудь там про молоко, про сыр, о доярках что-нибудь посмотрю…
А привезет статью, позарез нужную Каплику, Колобову, газете — как, например, четыре доярки растащили привезенный бригадиром фураж, а пятой, ходившей в это время за ветеринаром, кормов не досталось. Не доярке, конечно, а ее коровам. Да и не об этом напишет, а о нравственности, о морали человеческих отношений. Потом отклики идут на статью, Половинкин снова мчится на ту же ферму и привозит ответ самих доярок и на статью, и на письма читателей.
Чем больше смотрю я, как он работает, тем яснее понимаю, что сам ничего не могу. Хочется быть таким же зорким и уметь подойти к людям так, чтобы они всю сердечность свою раскрыли. А Слава на мои расспросы отвечает смехом:
— Эт-то секрет фирмы.
— Бери меня в свою фирму, хоть на время!
— Укомплектована: Половинкин и К°…
— Кто же это?
— Колобов думает что он, а Каплик — что он.
— Шутишь ты все, Слава!..
— Нет, старичок. Я получаю заказ, идею и — исполняю. Самостоятельности немного: узнать фамилии, адреса, слегка подфантазировать… Вот фантаст я был бы классный, но никто не верит.
И я не знал, верить ему или нет, а он, нимало не озабоченный моими сомнениями, поучал:
— Главное — эт-то не задавать казенных вопросов. От них людям скулы ломит. Поэтому я и молчу больше: народ, знаешь, напечатают — возражать не будет… Ну, ты этой глупистики не хватил, тебе и хорошо!
— Ты это серьезно — про людей…
Половинкина не проведешь — и тут отделался смехом.
В одну из наших поездок я не выдержал, сказал ему про его манеры, про то двойственное впечатление, которое он производит на меня. Думал, обидится. Он же только усмехнулся, правда, невесело усмехнулся.
— Я… Я скажу тебе. Ты, старичок, моряк, тебе это далеко…
— Что далеко?
— Ну, моя профессия. Она мне и самому кажется странной, моя теперешняя профессия… А насчет кривлянья — ты прав… Я несерьезно, поверь. У меня ведь всего-навсего три зажигалки, и те обменные. Одну отдам — другую возьму… Т-так, шило на мыло меняю. Ребята думают, что у меня их уже миллион.
— Чего возишься с ними?! — пожал я плечами.
— Для забавы. Журналист не может только писать. Если он к тому же не умеет думать, надо чем ни то увлечься. Хобби!.. Это не пустое, заметь! Снимает остаточное напряжение, похоже на обезболивающее…
— А что же душа твоя, Слава? — спросил я после долгого молчания.
— Я, знаешь ли, кто? Я ботаник. Был… Работал, иногда было время — думал… Считал, что причастен к великой тайне. Кому-то доступна тайна человеческого рождения, мне — вся жизнь растений. Их рождение и их смерть. Если хочешь — вечность… Скучно об этом говорить, а слушать и подавно, не поймет никто. Смешно, но я через травы учился смотреть на людей. Один кажется чертополохом, другой — слабой, но хитрой, прилипчивой повиликой, третий, как ни прозаично, — овсом, а кто-то — сладким, безвольным клевером… Я же, как Пришвин, ищу Фацелию…
— Ты не женат?
— Нет. Уйду из журналистики, тогда женюсь. Кто за меня такого пойдет?.. Я пока вроде перекати-поле, сам знаю…
