Дело было, конечно, не в костылях. Просто в эту минуту Сергей почувствовал тяжесть и тоску одиночества. И хотелось ему, по сути, немногого: чтобы был рядом человек, на колени которому можно положить непокорную голову, чтобы были руки — тонкие, нежные руки, которые могли перебирать волосы, и губы, которые могли ласкать его… Молодая цепкая память услужливо вспоминала, казалось, забытые уже имена… И ему показалось странным, что тех, кого он мог любить теперь, он давно отлюбил, еще в детстве, и первый раз это было в третьем или четвертом классе. Тогда ему нравилась Катя Дормидонтова, девочка его лет, дочка их учительницы… Он сказал ей однажды: «Катя, можно я буду любить тебя?» — а она: «Я у мамы спрошу…» Разумеется, Дормидонтиха не разрешила, да еще нравоучение прочитала Сергею при всем классе. Он дал зарок — никого не любить больше! Но боже, уже через месяц ему нравилась другая, это была семиклассница, еще лучше Кати! И тогда, если бы он знал, как объясниться с ней, он не задумываясь пошел бы ради нее на эшафот. Через три года эшафот уже не казался ему таким страшным — Сибирь, вечное поселение… но все эти воображаемые муки его никому, кажется, не доставляли радости.
Когда он, взрослый уже человек, действительно поехал, но не в Сибирь, а на Дальний Восток, он знал, что полюбит лишь ту, которая готова разделить муки его и страдания, но такой благородной натуры около не было. Это особенно не опечалило и не встревожило его. Ведь ехал он не страдать, а творить, созидать новую жизнь и был даже счастлив оттого, что молод и одинок, оттого, что никто не удерживает его, и, значит, всего себя, без остатка, он посвятит работе, труду, благо знаний для таких намерений было достаточно.
А теперь вот не утешения, не помощи старшего друга не хватало ему, а простой ласки. Он знал, что в общежитии, в его комнате, ждут на столе недоделанные, незавершенные чертежи и расчеты, но если бы хоть одна живая душа ждала его! Собственно, а почему не завести ему дворняжку или — нет, лучше лохматого длинношерстного сеттера…
Озорная Динка впервые и беспричинно затосковала и закручинилась, когда плечи и грудь стали терять детскую худобу и угловатость. Она уже стеснялась короткой, выше колен юбки, розовые бантики привязала на фикус, а пышную косу научилась ловко перекидывать через плечо или укладывать короной.
Это была пора, когда открытки с кинозвездами летели в ящик комода, а из журналов вырезались фотографии модниц с необычными прическами и декольтированными платьями.
Перед сном, распустив волосы, в ночной рубашке, она подолгу разглядывала себя в зеркало. Тряхнув головой, вздыхала и запевала:
Бывало, охнет, заберется на кровать, сядет, поджав ноги, и пригорюнится. Нет ей, уточке, счастья-радости, нет соколика на ее перо…
Отца Дины убило в войну на западе, брат Вадим служил в армии, и осталась Дина с матерью. По утрам мать убирала в райфо, топила там печи, а днем подрабатывала на стирке чужого белья и столовских фартуков. В столовой ей давали иногда денег, зато каждый день приносила она оттуда по ведру отходов, выкармливала то телку, то поросенка.
С годами стала мать слепнуть — не могла уже вдеть нитку в иголку, да простудой заложило ей правое ухо. От стирки с содой, от угля руки ее изъедены глубокими черными трещинами.
Говорила тетка Аня: не замоча руки — не умоешься, — так то правда. Не сладость вдовья доля, сделала из нее мужика-бабу. Где забор подбить, где дверь насадить, на все одни руки — свои. Детей она не баловала, а по жалости своей от большой работы берегла. Динка у нее не так шаловлива, как Вадик, и училась лучше, но характером тоже строптива. Однажды пропала, никому не сказавшись. День нету, другой, мать голову потеряла, думать не знает что, а на третий день трактористы из степи приехали за хлебом и сказали, что Дина у них поваренком. Кинулась тетка Аня на полевой стан, да хорошо еще, что хворостину с собой взяла, не то пришлось бы ей одной возвращаться.
После восьмилетки устроилась Дина санитаркой. Но в больнице ей не понравилось, и она кончила курсы продавцов.
Матери казалось, что вчера еще бегала Динка кривоногой в школу, коза козой, а теперь гляди какая стать! Перед ее прилавком покупатели по делу и не делу, а особенно мужики, целый день топчутся.
Есть у Дины подруга — Люда Малыгина, вернется скоро из фармацевтического училища — будет хоть кому о Сергее рассказать. Тот обычно, как зайдет в магазин, пускает на прилавке заводных медвежат отплясывать, тут детвора соберется, смеются, — а он подзадоривает:
— Ну, кто смелый? Кому медведя?! Пляшет по заказу, лапу сосет, а стоит два девяносто!
Ребята хнычут, мамашам деваться некуда — раскупают неходовой товар.
