Дома по вечерам Дина брала в руки шитье и садилась у окна, смотрела на пристань. Из-за гор угля торчали бело-голубые трубы теплоходов. Как на ладони видны эстакада и трап, по которому поднимались рабочие. По небрежной, вразвалочку, с ленцой походке Сергея Дина догадывалась, что на работе у него все нормально. А если Горобец вприпрыжку носился от вагонов к причалу, значит, где-то затор, что-то не ладится.
Если работы не было, Сергей садился с механизаторами на настиле эстакады, доставал курево. Грузчики зажигали спичку, подвигались к нему ближе, часто смеялись. Дине подчас казалось, что Сергей смотрит на нее. Хотя и знала, что против солнца не видно ему ее окон, она вспыхивала, шитьем укрывала лицо.
В его ночные смены Дина вставала ни свет ни заря. Небо еще лиловое, цветы под окном в росе, а она уже выдоит корову и ждет восхода. Солнце разгонит остатки сна, полыхнет по мокрым, туманным крышам, зальет розовым пристань. И если Дина увидит Сергея, то уж, как по примете, поверит, что наступающий день сулит удачу.
Алик Синько, Сергей и Володька Кержов собрались на третьем причале, у «балалайки». Так пристанский люд окрестил самый маленький транспортер, лет десять назад положивший начало пристани. Давно собирались его выбросить, да год от года находились более спешные дела. Слева и справа от «балалайки» выросли новые причалы, а «балалайка» так и осталась, как память о прошлом. Работала она безотказно, но мало, наполняя углем бункера пароходов. «Бренчит наша балалаечка, — любовно усмехались рабочие, — бренчит, а не подводит!»
Народу на третьем причале почти не бывает. Здесь можно спокойно курить и говорить о своих делах.
Амур трется о стенку причала, с приплеском шлепает волной. От морозов полиняла в Амуре летняя синь и вода побурела. Примечая это, старожилы говорили: «Осенних дождей не было — необычно как-то! Лето не поймешь какое, градом било, а осень заласкивает. Те года все в тумане, слякоть кости ломит, а нынче красотища! Неизвестно, как зима ляжет, а то взъерепенятся морозы…»
— Тоскливо на душе, братцы, — канючит Кержов.
Горобец улыбается Володьке, но молчит.
— А я на Волгу махну! — вздыхает Алик.
— Махай, — соглашается Володька.
Никто не перечит Алику, он ведь волжанин. На Амур приехал по совету майора Кульденко. В училище майор внушал курсантам страх — настолько он был требователен и строг. Никто, а застенчивый Алик в особенности, и не думал, что майор увлекается чем-нибудь, кроме своих артнаук. Но как-то после отбоя майор застал Синько за красками. Алик вскочил перед ним — руки по швам — и ожидал наряда в гальюн. Кульденко полистал альбом, постучал костяшками пальцев по переплету и… отправил Алика спать. На другой день Синько вызвали к майору. Кульденко показал ему свои картины, отругал за скрытность и уже совсем неофициально, но с обычной своей вежливостью сказал:
— У вас, Синько, есть способности. И не мне вам объяснять, что такое дар божий. Загубить его очень просто. Я только любитель, но могу научить правильно держать карандаш и подчинять его глазу. Приходите ко мне — и через пару лет, при упорстве, конечно, — подчеркнул он, — вы освоите все, что я знаю. Для молодого художника багаж немалый.
Часто вспоминает Алик майора. Говорят, что художники рассеянны и неряшливы, запачканы красками и чудаковаты. На Кульденко форма как с иголочки. Речь собранна, лекции читает без конспектов, а словно по писаному: четко, внятно. Ответа требует ясного и вразумительного. Пожалуй, одна только его пословица: «А при чем здэсь рваная галоша?!» — вызывала у курсантов улыбку.
Но с Аликом майор не шутил. Пришла пора выпуска из училища, и ом предложил:
— Вот что, друг мой. Можно устроить вам направление в Академию художеств. Но вы мало жизнь видели, мало сравнивали. В искусстве без этого ничего не сделаешь. Поездите по России, пока молоды. Езжайте на Амур. Мужественные края. Оттуда и Волга покажется вам иной. Впрочем, вы уже не маленький, выбирайте сами…
— А что, — говорит Алик друзьям, — давайте пошлем в училище телеграмму к Октябрьским?!
— Уже отставил Волгу? Я думал, ты завтра на самолет и — фьють! — Володька присвистнул и сделал ладонью вираж.
— Года два я отработаю.
— Какая тебе разница? — подзуживает Кержов. — Вода везде мокрая…
Алик смотрит: шутит друг или всерьез? И вздохнул, понял, что никакие объяснения не помогут.
— Красоты и силы полны, хороши Амура волны… — кривляясь, шумит Кержов. Сергеи просит не паясничать.
Володька парень задиристый, но не обидчивый, так он сам о себе говорит. Голова у него темная и круглая, как футбольный мяч. Нос курнос, да перебит. Когда-то занимался боксом, а теперь только расплющенное переносье да традиционная боксерская челка остались на память. Сам низкорослый, на людей смотрит насупя бровь, так что морщины сбегаются к межбровью. Похож он на бодливого теленка. Где какая потасовка — норовит встрять, кого-нибудь «на кумпол взять» или в зубы «тычка дать».
