Девчата подвели Володьку к огню и стали охаживать. Кровинку вытерли, винца дали, а сами, хохоча, пересказывали, каждая на свой лад, и страх свой и испуг.
Скоро Володька и сам смеялся, похваляясь храбростью. Еще бы! На одной руке переплыл Завитую, Шапку отыскал да еще подшутил так… За такие приключения синяк не лучшая награда, но достойная мужчины.
Правда, он помалкивал, что от дома Реснянского шел за компанией по пятам. Недаром девчатам все мерещился кто-то сзади. Завитую он еле переплыл. Одежду сложил на корягу и толкал ее перед собой. Коряга неуклюжая, течение сильное, пока справился — отстал от лодки. Хотел «ау» кричать, да на Шапке костер вспыхнул. Подкрасться к огню хитрость невелика, а крикнуть за Пояркова и подавно.
За костром, за выпивкой они разговорились о Василии Пояркове, о том, как жили здесь в старину казаки.
— Мне Дмитрий Алексеевич рассказывал, — говорил Алик, — что дед его пришел сюда с переселенцами из России. Кого тут не было — из подмосковных губерний мужики, с Урала, с Дона. Одна голь перекатная. Кинулись на зеленый клин как на рай, а он хуже каторги оказался. Верно, старожилки?
— Верно, товарищ переселенец! — улыбнулась Люда. — По Амуру военные поселения ставили, из казаков. Пригоняли к ним женщин-арестанток, выстраивали всех в две шеренги — одни по всей форме, другие в отрепьях. Смотрят друг на друга: что дальше будет, ай расстрел? И команда: «Ну, выбирайте жен себе и живите тут семьями…»
Невеселый рассказ получился. Знать, не дождиком — слезами поливалась свободная земля и воля. И куда денешься от милости царской, если даже в этом глухом краю к каждой арестантке приставлен муж с ружьем?!
Только Володькино настроение не испортить сказками. Он, видно, живо представил ту картину и захихикал:
— Так и быть, я за старшину! Становись в шеренги, скомандую!
— Помалкивай, — урезонил Алик, — командовать начнешь — на бобах останешься!
Но Кержов не терялся. Он схватил под руку Дину и повел танцевать. Сергей пригласил Люду, а Алик развел руками. Он взялся было за вилки, чтобы барабанить по стаканам, но Володька вытащил из кармана радиоприемник, объявил, что это подарок Сергею. Пока он ловил «Маяк», Алик сговорился с Диной, и Володька сел на мели.
— Вы смеетесь, — обиделся он, — а у меня про Поярково и про Пояркова стихи есть.
С клочком газеты, в которую была завернута колбаса, он наклонился к огню и прочитал:
Может, и было все когда-нибудь так же, как и у них сейчас? Только ветер сильнее трепал языки пламени, и костры горели высокие, а не хилые, и огненные искры отпугивали волчьи стаи? Может, испуганно ржали кони и рвались с привязи, перекликались встревоженные часовые?
А время шло… И, как у поэта, улетели в небытие долгие годы… Но разве не им, молодым, завещаны эти края?
Ночь перевалилась утренним боком кверху, но рассвет проклевывался еще слабо. Далеко за Амуром вспыхивали зарницы. Они, как перекати-поле, прыгали по небу и скоро приблизились, озаряя Шапку и далеко вокруг нее степь. Ребят насторожил частый, как посыпавшийся горох, стук дождя. Крупные капли летели в Амур, и далеко слышалось мягкое шлепанье по воде. Воздух, до того почти незаметный, недвижный, теперь напружинился, словно наполнился необъяснимой тревогой.
Костер уже не дымил. Зеленые ветки давно сгорели, несколько сучков дышали жаром и обволакивались сизыми дужками пепла. Свет приник к земле. Поджали под себя ноги девчонки. Володька сидел на корточках с ножом и пустым стаканом в руках, Алик повернулся к костру спиной. Сергей лежал на боку, пошевеливая прутом малиновые угли.
Пробежал, едва коснувшись разгоряченных голов, ветер. Пронзительная молния залила белым светом Шапку, далеко вокруг нее бесконечную степь, притихшую и таинственную. Ни одна не мелькнула на ней тень: ни зверя, ни птицы; ни один не раздался над ней голос; чудилось, что даже трава прильнула к земле; только качнулись фигурки людей возле скомканных белых газет и обесцвеченного кострища.
Сергею подумалось, что эта молния, как благовест природы, посвящена ему. Извивающаяся и синяя, распростертая по небу, она похожа на Волгу, которую привычно охватишь взглядом на географической карте вместе с Окой, Камой и десятками мелких речушек.
Гром прогремел. Сильный. Трескучий. Откатившийся далеко-далеко — за Амур и дальше, за сопки.
…Вот и стукнуло ему двадцать один. Треть ли, четверть ли жизни позади, а все будто мала дорога — мала, конечно, бо́льшая еще впереди. Какая? Легкая, трудная ли — кто скажет?! Суждено ли ему сделать что-то великое или имя его угаснет вместе с жизнью в памяти людской, как гаснут земные тени при заходе солнца?
