Смешно думать о себе так возвышенно. Добро бы еще полководцем был, первопроходцем земли неведомой, а так — что ты принесешь в наследство человечеству, Сергей Горобец?! Подумай, ты ведь песчинка, а вокруг тебя океан. Можешь ли ты взволновать вселенную, может ли сердце твое рассыпаться искрами — без злобы, без сожаления, только бы другим в радость!
И хочется Сергею сказать самому себе: да! — и трудно, велика сила, велика ответственность в этом слове. Пусть не войдет он в историю, пусть новым городам не носить его имени, пусть памятники не ему! Ведь не вся красота в листве, да и что она значит без корня… Вот молния озарила степь — коротка в вечности ее жизнь, но прекрасна. Так будет жить и он — беря от людей и сторицей воздавая им! На пристани, в порту ли, на заводе ли где — везде, помня: ты — человек — людьми живешь и другие тобой живы.
На рассвете, уже возле дома вылезая из лодки, Алик поскользнулся, и зазвенела разбитая посуда.
— К счастью!.. — сказали ему.
— Умгу, к счастью… Ни одного стакана не осталось. Бабка завтра скажет: или уметывайся, или беги в лавку за посудой!
Володька равнодушно сунул в карманы руки и, горланя: «Ах, ночкой лунного, девчонка юная, из-за тебя погибнет, кажется, студент…» — поплелся походкой пьяного боцмана на свой край, распугивая задремавших к утру собак.
Алик отнес весла и вышел за калитку. Недавний дождь сбил дорожную пыль, вымыл заблестевшие в рассветном глянце окна, в садах очистил листву и напоил прохладой и чистотой воздух. Широкие, как ладони, листья черемух, блестевшие каплями влаги, источали горьковато-сладкий запах. Алик сорвал с ветки зеленую ягоду и бросил на язык. Глядя на Сергея, уходившего в обнимку с подругами, он даже не поморщился от вяжущей горечи черемухи. Горько сделалось ему от досады на себя за неумение свободно разговаривать и ухаживать за девушками, как это могут Володька или Сергей…
У своей калитки Дина сказала:
— Ну вот мы и пришли…
Люда заторопилась, запрещалась, по Сергей удержал ее:
— Так нечестно. Дина теперь дома, а вдруг с тобой что случится? Я же именинник, и я буду виноват… Ну скажи ты ей, Дин!
— Что вы, — запротестовала Люда, — провожайтесь сами, а я добегу.
— Не-ет, — Сергей поймал Люду за рукав и пошел с ней.
— Тут будешь жить? — спросил он.
— Да.
— Ты дружишь с парнем?
— Да.
— По-настоящему, по-хорошему?
— А можно дружить по-плохому?
— Ну, вы… любите друг друга?
— Наверное…
— Ты только не думай, что твоими ответами я буду заполнять анкету. Сама справишься.
— Справлюсь, — ответила она без улыбки.
— Он скоро вернется?
— Да. Года через два.
— Совсем немного. Я подожду.
Она слегка улыбнулась. Но у крыльца руки ему не подала, сказала «до свидания» и ушла.
Хрупкая и какая-то жалкая в мокром платье, она казалась ему очень маленькой. Кольца волос прилипли к румяной щеке, ко лбу. От фонарика, которым Сергей осветил ее, дождевые брызги в волосах радужно засверкали. Люда не заслонила лицо рукой, не отвернулась, словно позволила ему увидеть и запомнить ее именно такой — с поджатыми губами большого рта, острым подбородком и немного вздернутым носом. Глаза ее под спокойными бровями смотрели устало, с грустью, которую Сергей принял за усмешку.
И еще он заметил, что руки ее висели свободно, а пальцы были сжаты в маленькие острые кулачки. «Воинственная», — подумал и хотел спросить, уж не с ним ли она собирается драться, но не успел — услышал «до свидания» и скользящий щелчок дверной задвижки.
Буду вести записки, а то пропаду с тоски.
Завидую я ребятам. Им не хватает времени: встречи устраиваем по дням рождения, как будто дела дружбе помеха. Аликова спешка еще понятна: его Кульденко испортил красками. А Серко торопится куда? На пенсию? Тогда, значит, на персональную.
Вообще-то я дурак, законно! Альбертино на мои издевки ноль внимания. Ведь с чокнутого не спросишь! В училище все в один голос: «Кто? Что? Кержов? Кореш свой в доску! Вольтонутый немного…» А я, что ли, виноват? Я посерьезнее их — вроде и смеюсь со всеми, а сам жду свою волну, не упущу, будьте спокойны, товарищи дорогие.
Серко от меня нос заворачивает, но еще посмотрим, кто впереди будет. Весы изобретает сейчас. Пускай! Они пока не нужны никому. Нечего и мне к этому беспросветному делу липнуть. Но он-то? Мог бы посоветоваться! Но я же не Черемизин. Со мной и говорить не стоит, будто не одно училище кончали. Даже Бобков как-то подходит к нему, спрашивает:
— Сергей Никандрович, ты покажи свои расчеты, посмотрим, обсудим, где неясно…
Сергея скорчило — он и не заикался Бобкову о весах. Смотрю дальше — Горобейчик форс на рожу напускает, усмехается, а Бобков ждет. Тогда Серко говорит:
— Затрудняюсь определить длину окружности барабана…
Ха! Я чуть не обсмеял его. Эту формулу любой фезеушник как таблицу умножения знает. А Бобков-то, Бобков!..
— По формуле, — говорит, — сложно, я дома поищу в справочнике. А ты вот что! Возьми обыкновенную нитку, обмотай вокруг барабана, потом сантиметром измерь, и будет длина окружности.
