Где это видано, чтобы инженер длину окружности не знал? Да это лапоть, а не инженер. Я такого и бригадиром не поставлю.
Серко ему:
— Спасибо за консультацию, а сколько катушек надо?
— Одной хватит, в катушке метров сорок!
Ему бы на чин экзамен устроить! Ходит такой вот, огребает кучу денег и думает, что руководит, с советами лезет. Плюнет в душу, а ему ответить не смей!..
Живет не знаниями, а синенькими корочками. Охота ли помнить формулы… Анекдот! Пристанские за глаза так и зовут теперь Бобкова: «Два Пи-Эр». Эх, —
Если порвалась транспортерная лента, ее тут стягивают допотопным способом — талями и веревками. Я говорю:
— Давайте стягивать мотором.
— Мы так не привыкли, — гундосит бригадир.
— Ничего, привыкайте, пока не поздно.
И зачем я сам понесся к мотору? Спутал кнопки и проводил ленту в Амур.
Думал, никто внимания не обратит, ан нет!
Шум, гам поднялся, как будто транспортер в космос улетел. Мне саботаж приписывают…
Вызывает Два Пи-Эр. Физиономия печальная, шея не гнется, будто в нее не кол, а целая свая загнана. Предварительно высморкался и говорит:
— Вот что, Кержов, пиши объяснительную. Так и быть (милость сделал!) — удержим с тебя за ремонт и за простой.
— Сколько? — спрашиваю.
Почесался, потом арифмометр притащил, стал ручку крутить. Долго крутил. Вспотел, но все подсчитал:
— Двадцать два шестьдесят.
Я нарочно карман вывернул — таких денег нету. Вздохнул:
— А вы раздевали транспортер?
— Нет, а что?
— Думаете, легко?
— Для этого каждый, — говорит, — свою голову на плечах носит.
— Да я, — отвечаю, — тоже так думаю. Бумаг никаких писать не буду. Может, поровну должок разделим, а?!
Он, конечно, чуть не взбесился, стал напирать на гражданскую совесть, невоспитанным обозвал, некультурным… А за что, спрашивается? Я же на него не лез первым.
— Разговаривать еще не научился! Тебе такую работу, таких людей доверили, а ты…
Я ничего, стою смирно, жду. Вот он кончил брызгаться, «воспитал», думает, а я опять:
— По одиннадцать тридцать с носа — это нормально. С меня за то, что ленту упустил, — не спорю, факт! А с вас за то что нет на участке механизации для ремонта.
После этого он пожелал уединиться в кабинете.
Если через два года соберемся в училище, минут двадцать попрошу на речь. Сразу все заржут. Скажут: «Кто? Что? Кержов?! Да он двух слов связать не может!»
А я им выдам, как молодые специалисты романтику охмуряют! Ни тебе самостоятельности, ни тебе уважения. Хоть завшивей — прачечной нет, хозяйка бастует, стирать не хочет. Говорит, руки саднит. А самому сколько можно? Я уже не маленький, мне каждый день накрахмаленные воротнички нужны!..
Только бы мне не сорваться, не забросить эти тетради.
Честному человеку на этом свете тоже жить можно. Ни один волос не упадет с умной головы, ни одна полезная мысль не канет в Лету.
А дело было так. С приказом у Два Пи-Эр ничего не вышло: нет объяснительных, нет докладных. Павел Иванович тоже не дурак — писать не стал, — значит, нет и оснований. Тогда Два Пи-Эр вызывает Бочкарева и говорит:
— Хочешь заработать пару червонцев?
— Об чем речь? С удовольствием!
— Не знаю, не знаю, — покачал головой. — Сомневаюсь я, Бочкарев. Деньги под ногами, а нагнуться за ними лень… Знаешь, как упустил Кержов ленту?
— Я ему советовал штаны снять, пока нырять будет…
— А мысль хорошая была, — вздыхает главный. — Дельная. Ты обмозгуй всесторонне и подавай как рацпредложение. А то мне Константин Николаевич говорит, что людей поощрять надо, но не могу же я без соответствующих документов?!
Бочкарев оказался порядочным. Из той двадцатки приносит пятерку мне.
— Это, — говорит, — за то, что ты в Амуре первый купался!
Сначала я хотел поплевать на его бельма и почистить рукавом, как засиженное мухами стекло чистят. Потом раздумал.
— Нет, — отвечаю, — давай торговаться!
Он туда-сюда, заикаться стал. Я очень ласково подержался за лацканы его пиджака — он мне еще пятерку. Тут я ему руку пожал, поблагодарил, пообещал вечером в гости прийти, а с десяткой — к Бобкову.
— Ну, — говорю, — товарищ Два Пи-Эр… — А он не понимает, но разъяснять некогда. — Вы человек семейный, я холостой, молодой… Вот вам десятка! Можете под своей фамилией на механизацию пожертвовать.
У него даже глаза рябыми стали. Я за дверь, и секретарше:
— Люба, Бобков воды просит, срочно!
У Альбертино голова с мякиной. Давно ему говорил, а он не верил. Теперь подтвердилось — влип в Динку. Я молчу, Серку ни слова. Динка вокруг него как рыба возле приманки. А он подразнит-подразнит ее, и — как чужой. Отдал бы ее Алику, а то и друга потеряет, и подруги не будет.
Серко все хитроумствует. Комнату в общаге обмотал проводами: человек за три метра от двери, а у него уже сигнал горит. Я пробовал не по порожкам, а по перилам проползать — все равно дверь автоматически открывается. Наверное, фотореле срабатывает. Я как-нибудь пробку выверну и нагряну без стука, без звука — поломает он себе башку, умник.
