— Ну, а раз правильно… Я говорю, надо создать еще общество, которое пусть привязывает этих коз. Чтоб готовые были. А то сколько денег заплати, да еще по полю бегай, ищи! Да попади попробуй!..
— Вот вам и надо вступать, — вывернулся Алик. — Тут все понятно: семь восемьдесят да еще пять — в охотсоюз за козу, а как член охраны природы — за то, чтобы коз не стрелять…
Поломались мужики, а взнос заплатили.
План у меня идет отлично. Бригада уже прикидывает, кому запасать строганину — свежее мясо, и у кого гулять будем, когда знамя возьмем.
Теплоходы больше не придут. На дворе подметается осень. Лист опал в один день — дождем скосило, теперь на земле желтеет, печется.
Сергей в гору лезет. И сам видел — дела в мастерской идут! Испокон веков в углу возле наждака висит табличка: «Работать в очках!» А очков не было. Смотрю, механизатор из моей смены — тык! — включил мотор и давай зубило точить… Искры, как песок, бьют в бороду, по щекам… Подходит к нему Сережкин сварщик, ни слова не говоря, выключает станок. Мой ничего не понимает, а сварщик ему на табличку — тык! Прямо под носом очки.
Месяца два назад об очках и слышать никто не хотел — неудобно и прочее. В большой работе о такой мелочи вроде и говорить, и думать не стоит. Зато тут привычка. Не Сергей — его рабочие одергивают других.
Это, конечно, хорошо. Только начальство подчиненных своим глазом меряет. Услужишь — почет заслужишь, нос загнешь — на дно пойдешь.
У меня ничего путного. Такой я недотепа. Наверное, бабка меня уронила при рождении или треснуть забыла…
Думал, навигация все изменит — дудки! Два Пи-Эр настоял, чтобы первое место присудили бочкаревской смене. У них и общий тоннаж, и выработка на рабочего меньше, чем у нас, а он говорит:
— У Бочкарева мало простоев.
— Да раз простоев меньше, должны были больше нас сделать!
А Бобков виляет:
— Чего тебе беспокоиться, Кержов! Все равно вы с Бочкаревым получите одинаковые премии. Вы же итээровцы, а не рабочие! Вы не сдельщики, чудак!
— А я хочу, чтобы моим рабочим знамя отдали. У них простоев не было. У них работа была!
— Чего орешь?! — осадил он меня.
И тут я подумал: все-таки он главный инженер, такой главный, что главнее нету. Он, наверное, тоже так подумал, успокаивать начал:
— Ты не ори, Кержов. Результаты оценивала комиссия. Понимаешь, не я, не Подложный, а комиссия…
Ребята мои хмурые, но не плачут. Успокаивают:
— Не горюй, Кержак, первый год работаешь, а больше всех сделали. «Оглобле» место по чину присудили, чтоб авторитет не лопнул…
Вступить, что ли, с горя в союз охотников? Или к Альбертино — в общество друзей природы… Нет, я лучше в партию вступлю, тогда посмотрим, кто за кем гнаться будет!..
Сергей лежал на кровати. Из старого приемника неслись хрипловатые аккорды баховской фуги. Мелодия странно переплеталась с мыслями. Фуга похожа на разговор. Голосу главной тональности отвечал бурный и взволнованный голос Алика, а за ним мягкие, лирические полутона — это же, конечно, девушки — думают, беспокоятся о свидании…
Отвлекает звонок. Горит лампочка над дверью, наверное, друзья пришли. Сергей нажимает выключатель у изголовья, и дверь открывается. На пороге — Дина.
В бежевом осеннем пальто, с замшевыми перчатками в руке она входит нерешительно. Что бы это значило?! Он всматривается в ее лицо, спокойное, сосредоточенное; вставать не торопится, не зная, какой ожидает его разговор, и краем уха следит еще за музыкой. Фуга кончается грубоватым ликованием ведущей мелодии, подавленные ее силой, глохнут мягкие лирические тона…
— Думала, не застану, — говорит Дина, останавливаясь на пороге. — Странная дверь — сама открылась.
— Ученая! — встает наконец Сергей. — Садись.
Дина расстегивает пальто и, отвернув полу, садится на стул у печки.
— Как живешь, Сережа?
— Механизированно! — бравирует он, показывая на стол, заваленный электрическими проводами, приборами.
Угол комнаты задрапирован длинными, от пола до потолка, обоями. Она догадывается: гардероб. Железная, с погнутыми спинками кровать, затрепанное одеяло без пододеяльника — по-холостяцки. Над кроватью на крючке будильник, щиток с кнопками. Полка, книги, рулоны чертежей… В край стола воткнута отвертка с яркой красной ручкой, рядом мотки проводов, лампочки, клещи…
Непонятный мир непонятного ей человека. Неужели он доволен? На пристани мастерская, в общежитии лаборатория, а где же дом? Тут?! Ни цветов, ни картин… Только сильный запах ацетона. И самое понятное для нее здесь — приемник. Сухо, как догорающее кострище, потрескивает динамик. Пусть, что ли, выключит!
Сергей перехватывает ее взгляд, проводит по кнопкам пальцами, и гаснет шкала приемника. Тихо. Еще сильнее пахнет ацетон.
— Все автоматизация?
— Сплошная.
Она растерялась в этом мире, — кажется, что Сергей уже не Сергей, а другой человек. Вдруг она резко, как не хотела, спрашивает:
— Где праздник проводишь? — И тут же: — Тебе выговор объявили, да?
— Кто это доложил?
— Людмилку видела.
— Что, агентура?! Я никого не просил волноваться!
— Бочкарев навещает аптеку. Болтал с Горкушиной, Людка слышала.
