Надо мной уже не издеваются. Подбили бабки, и оказалось, что моя смена впереди. По правде сказать, мы Сережкину смену обставили, уже когда он в мастерскую ушел. Горобец колготной, всегда находил людям работу. Они ворчали, а заработки в его смене самые высокие были. Теперь жалеют, что без него остались. Комбатом у них стал Бочкарев. Этот лишний раз не побежит.
— А-а, — махнет на рабочих, — они лучше меня знают, не первый год на пристани…
Ему-то что — часы идут, оклад стоит.
Бочкарев доконал меня. Все гудел, что я плохо смену сдаю, причалы не подметаю, муфты не ремонтирую, и догуделся.
Сегодня вышел я из траншеи, глянул на него и понял, что лицо его похоже на крашенное луковичной шелухой яйцо. А пена на губах будто мыльная, словно брился человек, а вытереться потом забыл.
Увидел меня, и орать:
— Ага, Кержов, — как будто за хвост поймал, — опять нам недоделки оставляешь?! Я те не подчищало…
Долго мораль читал, а я слушал. Уважал старшего. Он удивился:
— Кержов, ты что молчишь?
— А я, — говорю, — не хочу говорить, я делать буду. Надоело музыку твою слушать, понял? Напрашиваешься — будешь за меня ремонтировать. Ну, пока! Завтра встретимся…
Я ушел, не предупредил его, что на втором причале лопнула лента. Сказать бы! Да раз он такой глазастый — пусть сам смотрит. Мне отбрехаться запросто: скажу — не заметил, и баста.
А что? Вежливо поздоровался. И никакой пены на губах, только глаза черным горят. Ласковый:
— Володь, привет! Как нынче работал? Мы вчерась на двойке ленту деранули. — А сам в меня глазами впился, чувствует, что я подвел. — Всю ночь с нею возились.
— Чего так долго?
— Да пока то, се… Дала она нам жару. А сегодня все цело? Я проверять не пойду, так тебе верю.
Я же говорил: с такими жить — кулак за пазухой держи. Чуть что — бац по кумполу, и порядок!
У Сергея в мастерской небольшая комнатка — метра два на полтора. Кабинетом называет.
— Зачем, — спрашиваю, — для важности?
Входит в этот кабинет его инструментальщик — Копишев Иван, да не один — с женой. Познакомил нас, а сам молчит. Грудь выпер, набычился, побагровел, а молчит.
— Слушаю вас… — Ни разу я не видел Серого таким вежливым.
Вижу, Иван тихонько жену толкает. Та тоже не знает, как начать. Я жду, что будет.
Иванова жена разволновалась, глазенки вылупила и пищит, это ласковый тон у нее такой:
— Отпустите, Сергей Никанорович, моего Ивана в гости. Приемное дитя замуж выходит. В Хабаровске, недалечь отсюдова…
Копишев шепчет ей, что не Никанорович, а Никандрович, а она Сергею в рот смотрит. Мы переглянулись с Сергеем и как будто по шарику проглотили. Расспрашивать в такую минуту неудобно. Иван-то вроде и неприметен и неказист, посклочничать любит, поматериться и живет скудно — это все знают, а на́ вот, кроме своих, приемные дети есть… Вдруг у него и эти-то не свои? Мы не знаем…
Копишев не столько перед Сергеем, сколько перед женой грудь колесит, все время на нее косится. И вид такой, вроде он самый лучший друг нам. Спрашивает:
— Ну как, Никандрыч, — денька на три-четыре?! Пока туда, пока обратно. Сам понимаешь, первую отдаю — нельзя не быть. Доведись хоть и тебе самому — да нешто бы я тебя не отпустил?! Как же, Никандрыч?!
А Сергею отпускать его нельзя. Пять не пять, а неделю прогуляет точно. Инструмент же кому зря не доверишь. Закрыть: ремонтники без инструмента — без рук. Ну, думаю, задача! А Сергей протянул руку и говорит спокойно, как будто закурить просит:
— Давай ключи…
Они расшаркались перед ним — и за дверь. Слышим, как Иван говорит жене:
— Видишь, какая у меня работа?! Только сам начальник заменить может. Никому ключей не доверяет. Потому как Иван — это у него первая голова.
Наверное, он себя и по головке ради убедительности потукал! Только на жену не подействовало:
— Не стучи! Я твоей башке по зарплате цену знаю!..
Недавно создали какое-то общество по охране природы.
На Алика:
— Синько, ты рисуешь? Будешь взносы собирать в наше общество.
— А при чем здесь рваная галоша? (Я бы тоже так сказал!)
— Ты молодой, природу рисуешь, тебе и собирать!
Вот и весь разговор. Пошел собирать. Я был в кузне, и он туда приходит. Со списком, с ведомостью, как чиновнику полагается. Сказал, зачем пришел. У мужиков вид серьезный. Молотобоец ему объясняет:
— У меня приусадебный участок пятнадцать соток, из них четыре сотки сада. Молодой сад, хороший, но я его вырублю, потому что с меня дерут налог за корень, а он мне еще никакой выгоды не приносит… Вот какой же я член охраны природы, когда сад вырублю?..
— Что, и теперь налог берут?
— Теперь не берут, так брали.
— Когда это было, — говорит он разочарованно.
— Когда бы ни было, а помнить надо да напоминать, а то забудутся и еще раз затейку такую ж выдумают…
Смотрю, и кузнец куцые пальцы гнет:
— А охотообщество относится к охране природы?
— Относится, — говорит Алик. — И зверь, и птица — это же все природа.
— Хорошо, пускай природа, — дергает ноздрями кузнец. — Мы за охотообщество платим семь восемьдесят. И за лицензию на козу пять рублей. Правильно?
— Наверное, правильно. Я не охотник.
