Что же такое в нем вызывало у Элизабет доверие? Или причина в ней самой? Голова кругом идет, когда он вдруг появляется, будто здесь вправду его дом. Она уже и мечтать об этом перестала. А он взял и приехал, как ни в чем не бывало. Нежданно-негаданно приехал и, похоже, никуда вечером не собирается. Прямо как нечаянный подарок. Можно будет поужинать вместе, и она непременно расскажет ему о Кристофе, об интернате с уютными спальнями и классами и множеством возможностей провести свободное время. Ей действительно там понравилось. Кристоф попал в прекрасные условия. Мальчик среди сверстников, а как раз этого ему не хватало. Теперь-то она поняла, почему Ульрих настаивал отдать Кристофа в интернат. Таким образом решались все его проблемы, а она со страху ничего не понимала. Остаток общественно полезных работ, назначенных по суду, Кристоф мог выполнить в каникулы. Этот инцидент тоже пошел ему на пользу. Да, кое-что стало лучше. Так разве не может быть, разве немыслимо, что это коснется и их обоих? Она чувствовала, что нужна Ульриху, и это было самое главное, что бы там ни говорил Лотар, который его ненавидит и всегда ему завидовал. До чего ж это мелко, до чего по-интригански! Пожалуй, благодаря этому она лишь ясней ощутила, насколько естественна ее привязанность к Ульриху, именно в тяжелые дни. Такой человек, как он, почти два десятка лет руководивший предприятием, мог ведь раз в жизни допустить ошибку. В глубине души ей всегда хотелось, чтобы однажды он попал в беду и искал ее помощи или по крайней мере близости, — так неужели теперь она отступит? Честное слово, смешно, смехотворное искушение, но она устояла.
Ее внимательный, устремленный на него взгляд был полон нежной ласки. Она читала в его глазах напряжение, и безысходность, и затаенное разочарование, и в ней шевельнулась нежность и стремление помочь.
— Хочешь чая? У тебя усталый вид.
— Да, с удовольствием.
— Тогда я заварю. А ты пока приляг.
Когда Элизабет вернулась с чайником, он только что положил трубку. По наитию она спросила, поддерживает ли он, собственно говоря, контакты с этим господином Оттером из Франкфурта. И отметила, как он тотчас насторожился. Потом сказал:
— Почти нет.
Она взглянула на него, будто желая запечатлеть в памяти его облик, а мгновение спустя уже отвела глаза, как если б увидела то, что лучше было бы запрятать подальше. Теперь она знала, знала отныне и навек, что он ее обманывает.
Под подушкой у Кристофа тихонько затрещал будильник. И сон, в котором он взбирался по трухлявой лестнице на чердак какого-то дома без окон, чтобы отыскать там люк, мгновенно сменился «стоп-кадром» темной комнаты. Он в интернате. Прямо под ухом еще слышится тихое тарахтенье, а у стены напротив ворочается на своей кровати Удо, но, похоже, еще не проснулся. При желании можно спать дальше, а завтра утром сказать, что ничего, мол, не слыхал. Миг — и он опять едва не провалился в дремотную истому. Но потом сообразил, что будильник еще тарахтит, нет, вот уже умолк. Он рывком сел. Два часа ночи, как уговорились. Два часа ночи. Он выскользнул из постели, подошел к Удо, тряхнул его за плечо.
— Эй, вставай! Пора!
Еще в полусне, лежа, Удо кивнул, потом откинул одеяло, встал и выглянул в окно.
— Тошниловка, а не погода. Одевайся теплей, парень.
Впотьмах они натянули спортивные костюмы, штормовки, не забыли шарфы и толстые шерстяные носки. Кроссовки, подметки у которых наверняка были не слишком чистыми и могли оставить следы, оба несли в руках.
— Краску взял? — прошептал Удо.
— Само собой. — Кристоф поднял пластиковый пакет.
Они беззвучно открыли дверь. В коридоре тихо, сумрачно. Тускло поблескивает темный пол из шлифованного камня. На цыпочках они прошмыгнули мимо спален и умывальных к черной лестнице. Внизу повернули и пошли назад.
В читальне они обулись, отперли оконные задвижки и вылезли наружу. Таяло. По снежной слякоти тянулись цепочки бесформенных черных следов, в которых стояла талая вода. В мокрых носках назад в спальню не проберешься. Надо бы захватить еще по паре на брата, но возвращаться не хотелось.
— Давай вперед!
Пригнувшись, они пробежали вдоль здания, потом на спортплощадку и через мокрый луг — на окраину поселка, окутанную густым туманом.
Пять минут спустя они двинулись обратно. С лестницей на плечах, которую стащили во дворе строительной конторы. Спотыкаясь и кряхтя, по колено мокрые, они брели по брызгучей снежной каше через луг к интернату. Лестница покачивалась в такт шагам, тяжело давила на плечо и ключицу, терла лопатку. Удо, энергичный, кряжистый, шел впереди, размахивая свободной рукой. Кристоф пытался шагать в ногу — только бы не поскользнуться и не упасть. От напряжения на глазах у него выступили слезы. Если Удо не остановится, чтобы переложить лестницу на другое плечо, он слова не скажет, выдержит до конца. Пусть ноги подкашиваются, пусть глаза ничего толком не видят — он все равно выдержит. Удо — его друг, первый настоящий друг. А друга нельзя разочаровывать, нужно доказать ему, что на него, Кристофа, можно положиться.
