Я не тот, за кого вы меня принимаете, — эта фраза, придуманная во время болезни, выросла в целое стихотворение, которое он никому еще не показывал, даже Удо, тот ведь наверняка ничего в этом не смыслит. Сам Кристоф знал стихотворение наизусть и порой, когда на душе было скверно, мысленно декламировал его. И хотя в нем не было ничего утешительного, он после всегда чувствовал себя лучше. Вот и сейчас беззвучно шевелил губами, точно пробуя стихи на вкус, и строчки отчетливо, словно та надпись на фасаде, вставали перед глазами. Странное стихотворение. Как бы укрытие. Он укрывался в своем стихотворении:
Я не тот, за кого вы меня принимаете,
И ношу свое имя лишь только для виду.
По правде говоря, зовут меня Никто,
Не с вами вместе я и не с собой наедине.
И адрес мой ко мне не приведет —
Ведь там в ничтожестве Никто живет.
— Что это ты бормочешь? — спросил Удо.
— Да так. А что?
— Вроде как молишься.
— Вот еще, ерунда какая.
Удо, кажется, опять задремал. Хотя нет, должно быть, просто задумался, потому что немного погодя сказал:
— Кой-кого нынче удар хватит.
— Наверняка.
— «No future» на главном корпусе — это бомба. Ведь им после этого впору закрывать лавочку.
— По мне, так и пусть закрывают.
— По мне, так давно пора.
Удо зевнул и повернулся на бок, очень скоро Кристоф услышал его ровное дыхание. Вот и хорошо, что Удо спит и разговаривать ни с кем не надо. Он хотел побыть наедине с мыслями, которые мельтешили в голове, и насладиться переполнявшим его счастьем. Нет, пока не уснуть: он слишком разгорячен, слишком взбудоражен. Счастье — это душевный подъем, это внутренняя ясность, какой он никогда прежде не ощущал. А верно ли то, что он написал на фасаде, верно ли его стихотворение? Сейчас его ощущения были иными, и он не мог описать их, ну разве только в трех словах — «он ощущает себя». Да, так и есть: он ощущает себя. По-другому не скажешь, эти три слова напрашивались сами, а вообще все было как чудо.
Он сел и обхватил себя руками в новом приливе блаженства. Я, думал он, это — я! Я — это я! Вот это тело — я. В нем я живу, я здесь. Выходит, он человек, один из многих, со своей собственной жизнью, которая принадлежит только ему, это его исконное право, которого никому не отнять. Как все просто, как естественно — а он и не знал. Может, в своих стихах он пытался сказать именно об этом, правда туманно, но будто бы уже зная? Пока что он не сумел выразить это по-настоящему. Ничего, дайте срок, он обязательно сочинит стихотворение получше. Может быть, даже не одно. И расскажет о том, что значит — ощутить себя. Ведь большинство-то людей этого не знают. У них в семье, пожалуй, не знает никто. Ощутить себя и благодаря этому увидеть все вокруг, всю жизнь — вот о чем он попробует написать. Прямо завтра же и качнет. Купит толстую тетрадь и будет заносить туда все, что с ним произойдет. На первых порах, просто для тренировки, а со временем замахнется и на большее. Перед ним долгая дорога. Только ничего плохого в этом нет, наоборот. Он смотрел вперед без страха.
Нежданно-негаданно Фогтман обнаружил, что его жизнь переплелась с войной, которая шла совсем в другом полушарии и, по сути, была ему глубоко безразлична. Цели воюющих сторон, их заявления и оправдания его не интересовали; для него это была война, в которой решалось, сохранит ли он зыбкую перспективу получить миллионный барыш или же у него на шее повиснут новые долги — ни много ни мало еще миллион четыреста тысяч, — и этот непосильный груз утянет его в бездну. Попытка отказаться от заирской сделки разбилась о хладнокровное сообщение Оттера, что он уже поместил свои векселя в банки и не может трубить отбой. А когда Фогтман в этом усомнился и занервничал, Оттер, как и следовало ожидать, объявил, что он сам своим промедлением довел себя до жизни такой. И подходящее утешение Оттер тоже держал наготове: эта война будет непременно выиграна — ведь Запад не допустит, чтоб ее проиграли. А после сразу же начнется экономическая санация Заира, и тогда их сделка, конечно же, состоится, иначе и быть не может.
