— Господи помилуй, — выдохнул он, — на что вам это зелье?
Оттер не ответил. Осторожно убрал ампулу в коробочку и запер в потайном отделении «дипломата». Потом обошел вокруг письменного стола, подхватил Фогтмана за локоть и отвел назад в кресло.
— Я вам все объясню, — сказал он.
— Метилбромид — яд, вызывающий паралич органов дыхания, — служит американской армии своего рода квартирмейстером. Им очищают казармы от насекомых. Прибыв на новое место дислокации, квартирьерская команда забрасывает стеклянные ампулы с жидким ядом в помещения, предназначенные для личного состава, а затем наглухо закрывает все окна и двери. Вытекающий из разбитых ампул яд, испаряясь, распространяется по всему зданию, и через несколько часов там не остается ничего живого. Вслед за тем окна и двери распахивают настежь и ждут, когда яд выветрится.
В сельском и лесном хозяйстве метилбромид также применяется для уничтожения насекомых. На европейский рынок он поступает в больших стальных баллонах под высоким давлением, которые можно подключать к распылителям. Любая другая форма хранения и использования запрещена. Метилбромид разрешается распылять с вертолетов над обширными площадями монокультур, особенно подверженных нашествиям вредителей. В садоводческих районах трижды в год можно видеть на плантациях поливочные автомобили, орошающие деревья широкими струями воды. Шоферы этих машин работают в противогазах, так как в воду подмешан инсектицид.
В странах третьего мира, главным образом в Африке, обработка открытых площадей оказалась делом сомнительным и слишком дорогостоящим, нет ни обученного персонала, ни технических приспособлений. Вдобавок при малейшем нарушении дозировки яд под воздействием интенсивной солнечной радиации не только убивает насекомых, но и обжигает растения. Поэтому тамошние поля вернули, так сказать, в лоно природы и пока стараются уберечь хотя бы весьма и весьма скромные урожаи в амбарах и хранилищах. И тут непритязательный метод американской армии хорошо себя оправдал; стеклянные ампулы бросают в силосные бункера и складские помещения и запирают их. Ядовитые испарения насквозь пропитывают запасы кукурузы, маниоки, риса и проса, а полузадохшиеся мыши и крысы выползают из своих тайных нор. За несколько часов буйство вредителей в складских камерах полностью замирает. Без такой обработки — иногда многократной — сохранить урожай практически невозможно.
Небольшой доклад Оттера Фогтман выслушал так же завороженно, как более двадцати лет назад слушал лекцию о деньгах, на которую его затащил Хорст Райхенбах, и, как тогда, очнулся с ощущением, что узнал нечто ошеломляюще новое. Вот, значит, как делают дела — дерзко, изобретательно, с размахом, учитывая самые причудливые хитросплетения интересов и взаимосвязи безмерно далеких друг от друга обстоятельств: здесь, в Европе, американцы с их расточительным изобилием, которое даже армию понуждает ускорять потребление и товарооборот; там, в Центральной Африке, громадная слаборазвитая страна с ее примитивным сельским хозяйством и продажным чиновничеством, которое, прибрав к рукам и без того скудные государственные запасы, спекулирует на черном рынке. И Оттер сумел связать эти два полюса, терпеливо вживаясь в столь различные мироощущения. Оттер завел друзей среди американцев, которые с его помощью полулегально сбывали собственные складские запасы, но вдобавок он ухитрился привлечь на свою сторону и даже превратить в пособников совершенно иных по складу ума чернокожих чинуш и торгашей, засевших в министерствах и отелях Киншасы, людей очень непростых, скрытных, исполненных вежливо-улыбчивого коварства. У этого Оттера нюх на скромно подставленные ладони, он с блеском владеет всевозможными манерами подкупа — держится то фамильярно-грубовато, то церемонно и льстиво, смотря по ситуации, — и куда ветер дует, он наверняка прекрасно чувствует, и обстановку и удобный момент точно оценивает, не упуская из виду ни важнейших экономических процессов, ни политических обстоятельств, чтобы в конце концов привести все к одному-единственному знаменателю, иначе говоря, к сделке или тому, что за нею кроется, — к деньгам, которые стирают любые различия и связывают все и вся так, как ему хочется; дельцы вроде Оттера, по сути, артисты и совершенно затмевают прославленных корифеев театральной сцены своим вдохновением, богатством фантазии, дерзостью, затмевают не только потому, что мыслят куда отважнее и дальновиднее, а потому, что идут на самый настоящий риск и играют подлинными обстоятельствами и живыми людьми, потому, что творят шедевры жизненного искусства, а не инфантильную академическую чушь, которая, между прочим, тоже создается лишь ради денег.
— Великолепно, — сказал он. — Сколько же это вам даст?
