Тень досады скользнула по лицу Оттера. Он молча, с таким видом, будто ему жаль понапрасну ходить туда-сюда, пошел к шкафу и вернулся назад с зеленым формуляром.
— Прошу вас.
Значит, дело не в этом. Значит, девятьсот шестьдесят тысяч ампул с ядом существуют. Лежат, объявленные как инсектицид, на складе в Рурмонде, в Голландии, у самой границы с ФРГ; Оттер решил, что так будет надежнее. Придет время, и в Роттердаме их погрузят на корабль.
— Когда? — спросил Фогтман.
— Как только получим из Заира двадцать пять процентов покупной стоимости. Так указано в договоре.
Интонация Оттера едва заметно переменилась: дескать, пора и вам высказаться более определенно. Либо проявите интерес, либо нет — одно из двух.
— Хорошо, — сказал Фогтман, — думаю, мы все решим. Но сначала я должен посоветоваться с моим банком. И вам придется подождать до середины января. На праздники ни с кем из тех, от кого хоть что-нибудь зависит, связи не наладишь.
Оттер, не отвечая, подошел к столу и полистал календарь. Но думал он при этом, наверное, о совсем-совсем другом, потому что медленно, задумчиво перевернул довольно много страничек.
— Какие вам нужны документы? — наконец спросил он.
— Копии договора купли-продажи, сопроводительных бумаг и векселей.
Только теперь Оттер, поднял голову. На лице его читались обычное спокойное дружелюбие и уверенность в себе.
— Вы их получите.
11. Верхушка айсберга
Кристоф выздоравливал медленно, точно с трудом пробуждаясь от изнурительного сна, вновь и вновь насылающего сумбурные грезы. Какая-то тяжесть внутри не отпускала его, тянула книзу, едва лишь он выныривал из тумана слабости и лихорадки и открывал больные, саднящие глаза. Тампоны в ноздрях давили на лобные пазухи и тормозили, стирали все мысли. Он старался не шевелить головой и дышал ртом. На ночном столике тикал будильник. Большей частью Кристоф его не слышал. Временами тиканье становилось неестественно громким и торопливым. А то словно исподтишка обрывалось, и он опять засыпал.
Под его ладонями одеяло преображалось, дыбилось горбом и костенело как панцирь диковинного зверя. Он цепенел от страха, но не мог стряхнуть наваждение. Мозг не сопротивлялся, тампоны душили всякую мысль. Он осторожно ощупал их, потрогал болезненно вздутый нос. Тампоны были пропитаны гноем и свернувшейся кровью. Кончиками пальцев Кристоф отколупнул присохшие хвостики и легонько дернул. Он уже раз так делал, а потом опять залепил их назад. Сейчас он их вытащил, будто два длинных влажных корня. Теплая кровь хлынула из ноздрей, и тяжесть в голове растворилась в беспредельном облегчении, благотворном, как долгий плач.
Повернув голову набок, он попытался замереть. Он в самом деле плачет или и на это уже нет сил? Все вокруг казалось липким и холодным, он отчаянно старался сглотнуть кровяные сгустки, а их было все больше. И вдруг он выгнулся от удушья дугой и в приступе кашля начал шарить по столику в поисках колокольчика, боясь свалить его на пол. Заходясь от неуемного кашля, услыхал звон. Луч света упал на него, на мокрую от крови простыню. Слова не достигли его сознания, он был слишком вял, слишком безволен.
Хотелось ли ему жить дальше? Было ли страшно? В тот вечер, после кражи, он долго-долго бродил под дождем и твердо решил умереть. Умереть — расхвораться и исчезнуть, а тем самым улизнуть от всех бед. Но вероятно, он был не вполне искренен. Ведь он себя почти не помнил. Тогда, под дождем, он думал, что ему необходимо пожертвовать собой, чтобы помирить родителей. Он был лишний, он мешал. Никто в нем не нуждался. Настала пора исчезнуть. Умереть, вымокнув под дождем. Он и правда расхворался не шутя. Видел, как они боролись с его болезнью — мать, доктора и даже отец, который появлялся реже других, говорил несколько ободряющих слов и опять уходил. Кристоф знал: все тщетно. Они не властны сделать его здоровым, если сам он этого не хочет.
