С тех пор как вытащил из носа тампоны и едва не истек кровью, он уж не боролся, ушел в ватное тепло своей слабости. Парил в нем, точно в капсуле, а дни и ночи, безликие, монотонные, скользили мимо. Умирать больше не хотелось, даже на это не было сил. Затаенное напряжение отхлынуло — Кристофа словно избавили от работы, которая была ему не по плечу. Он теперь чаще бодрствовал, температура не мучила. Опухоль на суставах опадала. Лишь изредка, когда он двигался, по плечам, локтям, запястьям, вызывая у него невольный стон, прокатывалась как предупреждение волна боли. Но теперь она была много слабее и быстро проходила. После каждого такого приступа его охватывала мягкая, умиротворяющая истома. Он купался в ее теплых струях, прятался в ее пушистой, как облако, тишине. Мучительная тяжесть и ощущение скованности уступили место приятной пустоте. Я еще жив, думал он, и эта мысль вела за собой другую, еще более ясную и определенную: я не тот, за кого вы меня принимаете. Эта фраза угнездилась в его сознании, упокоилась в нем, точно проросшее зерно. Я не тот, за кого вы меня принимаете. Он тихонько, в тайном упоении повторял эту фразу. Вот теперь — Кристоф чувствовал, — теперь он поправится. У него есть на это время, много-много времени. Пришел январь — и вместе с ним новые снегопады.
Фогтман оторвался от книги и посмотрел на заснеженные холмы Нижней Баварии, проплывающие за окном вагона-ресторана. Он ездил на важное совещание в свой банк, в Зигбург, и теперь возвращался в Мюнхен. Недавние события словно призрачной дымкой подернули картины изображенного в книге края, мрачного и напоенного солнцем.
Заир — страна в сердце африканского континента, величиной почти равная Центральной, Западной и Южной Европе вместе взятым и потенциально одна из богатейших в Африке — виделся автору как огромная плоская чаша с приподнятыми краями, окаймленная пологими возвышенностями и горными кряжами, самый мощный из которых протянулся на востоке. Там, за цепью озер Восточно-Африканского грабена, более чем на пять тысяч метров вздымался к небу пик Рувензори, чьи снега царили над поясом влажного леса. Фогтман отчетливо представил себе, как сверкает над серо-зеленым лесным морем белая вершина, а в ушах его прозвучали странные слова: человеку всегда видна только верхушка айсберга.
Глетчер Рувензори преобразился, блеснул синеватой зеленью разлома, поплыл, иззубренный, средь бурного серого моря, средь круженья озерных птиц. Верхушка айсберга, белое свечение опасности. Безмолвное напоминание о чьих-то словах. Видно всегда только то, что над водою.
Хартвих — вот кто это сказал. Директор Хартвих, с которым он уже лет пять обсуждал все свои финансовые проблемы, но на сей раз так его и не понял. Хартвих любил такого рода образные выражения. Однако же явно удивился, когда Фогтман выложил перед ним копии заирских векселей и сопроводительных документов. «Что это? — пробурчал он. — Такого у нас еще не бывало. Вы теперь и экспортными операциями занялись?» Фогтман объяснил, что речь идет о встречной сделке с должником. Ему, дескать, очень важно побыстрее все оформить. Ведь бумаги как будто бы имеют твердое обеспечение. Хартвих возражать не стал и некоторое время, одобрительно мыча, перелистывал документы. А потом сказал, что решение по этому вопросу, к сожалению, входит в компетенцию франкфуртского руководства. У них там есть специальный отдел, занимающийся внешнеторговыми рисками. Проверка займет недели две, поскольку в подобных случаях требуется собрать самую свежую информацию. Ведь когда имеешь дело с третьим миром, видишь на поверхности только верхушку айсберга.
Почему это его напугало? В конце-то концов Хартвих просто-напросто сослался на один из деловых обычаев банка, косвенно извинившись за задержку и вместе с тем обнадежив, что, вероятно, все очень скоро уладится, в том числе и с этой новой сделкой. Хартвих был даже как-то по-особенному любезен — так он всегда реагирует на крупные суммы. Вдобавок он предложил еще раз повысить объем кредитования, а это явно добрый знак.
Причин для опасений нет. Банк, как положено, проверит векселя и прочие документы, а до тех пор надо ждать и не взвинчивать себя понапрасну. В его распоряжении ровно столько времени, сколько он сумеет водить Оттера за нос, не давая твердого ответа. Он опять устремил взгляд в книгу и попробовал было вернуться к рассказу об изнурительном восхождении на Рувензори, но не смог больше сосредоточиться. Подозвал официанта и расплатился.
