— Приоритет сельского хозяйства — вот что очень для нас важно, — пояснил Оттер. — В свете этого наша сделка приобретает еще большую убедительность. Впрочем, тут есть кое-что еще, как бы резюме. — Он снова начал читать: — «Если в будущем Заир привлечет большее количество частных предпринимателей и, главное, больше частных капиталов, то в переговорах с Международным валютным фондом о валютных кредитах это зачтется африканцам как плюс. В пятницу президент Мобуту посетил также Комиссию ЕС в Брюсселе и в понедельник отбывает с визитом в ФРГ». Ну, что скажете?
— Хочу прочитать сам, — ответил Фогтман.
— Ваше право, только помните: отсчет времени начался. Наша с вами партия и так уже была отложена на целый месяц. Больше я ждать не могу. Надо использовать этот попутный ветер. И если вы серьезно заинтересованы в нашей сделке, вы должны меня понять. И последнее, для полной ясности: на отказ я не обижусь. Ведь есть и другие желающие. Но если вы согласны, то в следующий вторник нас приведут к присяге.
Отступать некуда, подумал Фогтман, вешая трубку. От этой мысли ничто в нем не дрогнуло. Он только чувствовал, что изнемогает от усталости.
В выходные дни Фогтман штудировал корреспонденции, комментарии и проблемные статьи крупных газет. Все они говорили о трудностях Заира и его огромных, но неиспользованных экономических возможностях. Страна нуждается в помощи и получит ее, ибо уже благодаря сырьевым ресурсам является для промышленно развитых стран Запада важнейшим бастионом. Однако существовали и сомнительные аспекты — горький опыт прошлого с африканской бесхозяйственностью и африканским национализмом, а главное, громадный валютный дефицит. Так что банки едва ли станут торопиться с учетом этих векселей. С другой же стороны, мобутовский визит доброй воли дает гарантию, что Киншаса погасит долги. Ведь тому, кто так упорно добивается доверяя, необходимо избегать всего, что тотчас опять поставит под сомнение его посулы.
Поговорил он об этом и с Хартвихом, которому просто-напросто позвонил на квартиру. Хартвих уже читал сообщения прессы и оценивал ситуацию весьма положительно, хотя только что получил из Франкфурта депешу, что копии векселей ни на что не годятся, нужны оригиналы документов вместе с поручительствами. По этому поводу Фогтман разыграл перед Хартвихом большую обиду. Вон когда спохватились, совсем совесть потеряли! Но сам-то он присмирел. Ведь Оттер предупреждал: копии оставляют плохое впечатление, они лишь обнаруживают собственную вашу неуверенность. Твердая позиция — вот что производит впечатление на банк. Расскажи он Оттеру об этой новой сложности, тот упрекнет его, что своей робостью он бессмысленно затянул сделку. И наверное, продаст векселя другому.
Остается единственная возможность проверить солидность сделки — потребовать еще один вексель. Если Оттер пойдет на это, значит, он и сам не уверен и до смерти рад избавиться от лишнего векселя. Если начнет упираться — это добрый знак. Хорошая мысль, а? Или все совершенно иначе? А вдруг Оттер вконец измучен долгим ожиданием и только поэтому отдаст седьмой вексель? И он, скованный недоверием, в который раз упустит удачу.
Чего же все-таки ждать от Оттера и какая версия правильна? Чем больше он размышлял об этом, тем непрогляднее казалась тьма, среди которой к нему могла незаметно подплыть исполинская громада айсберга, и невозможно понять, что рождает эту грозную тьму — необычность далекой страны, или непостижимость самой личности Оттера, или всего-навсего тревожная разноречивость собственных его надежд и страхов. Он все выискивал отличия, взаимосвязи и скрытые возможности, испещряя газетные статьи красными, синими и зелеными пометами, чтобы, пока выбор еще не сделан, наглядно представить себе «за», «против» и «быть может», а между тем вопреки его воле, вопреки усиленной работе мысли чутье с каждой минутой ослабевало, и противоречия от этого не разрешались, они просто сглаживались, стирались, и на их месте возникала мрачно-веселая уверенность: он хочет вступить и вступит в сделку с Оттером. Завтра же утром напишет ему, пригласит в Мюнхен или сам поедет во Франкфурт.
Освобожденный от долгих цепенящих сомнений, он отодвинул в сторону газетные вырезки и позвонил Катрин, чтоб договориться о встрече. К ней он явился в лучезарнейшем расположении духа и, дожидаясь, пока она будет готова к выходу, предложил несколько вариантов вечерних развлечений. В конце концов они очутились в каком-то кабаре, где он заказывал самое дорогое шампанское и весело смеялся остротам по адресу видных политиканов и печально знаменитых тузов из области экономики и рекламного бизнеса. Катрин смотрела на него с удивлением:
— По-моему, радоваться тут нечему.
— По-моему, тоже, — кивнул он, — но все так абсурдно.
— Что именно? — полюбопытствовала она.
Он не сумел объяснить.
12. No future[6]
