Он не знал ни одной отгадки ни на один из трех вопросов, но езда верхом на лошадях предстояла долгая, и еще оставалась надежда встретить какого-нибудь мудреца; в те времена скиталось много беглых мудрецов – из-за привычки всех царей отрубать им головы, если те оказывались недостаточно мудрыми. Разумеется, такой беглец ему на глаза не попался. Но однажды утром царь увидел старого бородатого крестьянина, который строил церковь. Крестьянин уже сколотил стропильную конструкцию купола и теперь обшивал ее маленькими дощечками. Поэтому довольно странно, что старый крестьянин снова и снова слезал с церкви, чтобы по одной поднимать узкие дощечки, сложенные на земле в кучу, вместо того чтобы захватить много за один раз в полы своего длинного кафтана. Он постоянно то карабкался вверх, то спускался вниз, и трудно сказать, когда же таким образом доставит многие сотни дощечек на свое место. И царь, конечно, потерял терпение.
– Дурак, – закричал он (так в России, как правило, называют крестьян), – ты бы изрядно нагрузился своими деревяшками, а потом и полз на церковь, так гораздо проще.
Крестьянин, который в этот момент находился внизу, остановился, поднял руку к глазам и ответил:
– Это уж ты предоставь мне, царь Иван Васильевич, каждый знает свое ремесло лучше; а раз уж ты мимо проезжаешь, то на все три загадки скажу тебе отгадки, так что у белого камня, на востоке, совсем недалеко отсюда, не ударь в грязь лицом.
И он выложил царю три ответа подряд, один за другим. Царь от удивления не знал, как его отблагодарить.
– Что ты хочешь в награду? – спросил он наконец.
– Ничего, – ответил крестьянин, взял одну дощечку и хотел уже лезть вверх по лестнице.
– Стой, – повелел царь, – так не пойдет, изволь-ка чего-нибудь пожелать.
– Ну, раз уж ты, царь-батюшка, велишь, то пусть мне дадут одну из двенадцати бочек золота от князей на востоке.
– Хорошо, – кивнул царь, – я дам тебе бочку золота. – И быстро ускакал прочь, чтобы не забыть какой-нибудь отгадки.
Когда царь возвратился с востока с двенадцатью бочками, он заперся в Москве, в своем дворце, посреди пятивратного Кремля, и опорожнил все бочки, одну за другой, на блестящий пол зала, где выросла настоящая гора из золота, и она отбрасывала огромную черную тень. Царь по забывчивости высыпал и двенадцатую бочку. Он хотел было ее снова наполнить, но ему стало жалко отгребать золото от такой великолепной кучи. Ночью он спустился во двор, наполнил бочку на три четверти мелким песком, тихо вернулся в свой дворец, насыпал поверх песка золота и на следующее утро отправил бочку с посыльным в тот край широкой России, где крестьянин строил свою церковь. Когда тот увидел посыльного, он слез с купола, еще далекого от завершения, и крикнул:
– Даже и не приближайся, друг мой, поезжай-ка обратно вместе со своей бочкой, где три четверти песка и неполная четверть золота. Мне она ни к чему. И скажи своему государю, что до сей поры на Руси не знали никакой измены, но он сам виноват в том, что скоро заметит: он ни на кого не может положиться, поскольку сам показал, как предают; и от века к веку его пример во всей России найдет много подражателей. Я обойдусь без золота, я могу жить без золота. Я ждал от него не золота, а правды и честности. Но он меня обманул. Так и скажи твоему государю, страшному царю Ивану Васильевичу, кто в своем белом городе, в Москве, сидит при своей злой совести и в золотом платье.
Через какое-то время верховой посыльный еще раз обернулся: и крестьянин, и его церковь как сгинули. И никакие дощечки не лежали на земле в кучке. И расстилалась совсем пустая плоская земля. Посыльный в ужасе поскакал в Москву, запыхавшись, предстал перед царем и довольно сбивчиво поведал, что произошло и что мнимый крестьянин, видать, был не иначе как самим Богом.
– И он, наверное, не ошибся? – тихо спросил мой друг после того, как я закончил мою историю.
– Может быть, – ответил я, – но, знаете, народ суеверен. Между тем мне пора идти, Эвальд.
– Жаль, – огорчился парализованный. – Но потом расскажете мне еще какую-нибудь историю?
– Охотно, но с одной оговоркой.
Я еще раз подошел к окну.
– С какой? – удивился Эвальд.
– Если вы при удобном случае расскажете эту историю соседским детям, – попросил я.
– О, дети приходят ко мне теперь так редко.
Я утешил его:
– Они еще придут. По-видимому, в последнее время у вас не было охоты рассказывать им что-либо, а может быть, не было материала или было слишком много материала. Но если кто-нибудь знает настоящую историю, вы думаете, ее можно утаить? Да о ней все узнают, особенно дети! До свидания.
С тем я ушел. А дети услышали эту историю в тот же день.
