Старый Тимофей очень рано научил своего единственного сына Егора некоторым песням, и пятнадцатилетний мальчик мог уже петь больше песен и правильней, чем все старшие юноши в деревне, да и по соседству. И старик все равно имел обыкновение, по большей части по праздникам, если немного выпивал, говорить:
– Егорушка, голубок, я научил тебя петь многие песни, многие былины, а также предания о святых, почти на каждый день – по одному преданию. Но я, как ты знаешь, самый искусный песельник во всей губернии, и мой отец знал, так сказать, песни со всей России, а еще татарские истории. Ты еще слишком молод, и посему я тебе еще не рассказал прекрасные былины, где слова – что иконы и не идут ни в какое сравнение с обычными словами, и ты пока не научился петь эти песни, а их еще никто, будь он казак или крестьянин, не мог слушать и не заплакать.
Это Тимофей повторял своему сыну каждое воскресенье и во все многочисленные праздники русского года, то есть часто, пока тот после бурной стычки со стариком не исчез вместе с красавицей Устинькой, дочкой бедного крестьянина.
На третий год после этого случая Тимофей захворал, как раз тогда, когда один из многих странников, что из всех частей обширного царства тянутся в Киев, собирался в путь. Тогда-то Осип, сосед, пришел к больному:
– Я иду со странниками, Тимофей Иванович, позволь тебя еще раз обнять.
Осип не состоял в приятельстве со стариком, но теперь, когда он собрался в дальнее странствие, то посчитал, что с ним нужно попрощаться, как с отцом.
– Я тебя иной раз обижал, – вздыхал он, – прости меня, сердечный, это случалось по пьянству, а за это прощают, как ты знаешь. Теперь я за тебя помолюсь и свечку за тебя поставлю; прощай, Тимофей Иванович, отец-батюшка, может быть, даст Бог, еще поправишься, тогда и споешь нам что-нибудь. Да, да, давно уж ты не пел. Какие песни были! О Дюке Степановиче, к примеру, – думаешь, я позабыл? Какой же ты глупый! Я еще знаю ее слово в слово. Правда, так, как ты… – ты один так мог, нужно сказать. Бог тебе это дал одному, другому он дает кое-что другое. Мне, к примеру.
Старик на печи, кряхтя, повернулся и пошевелил губами, как если бы хотел что-то сказать. Вроде бы как тихо послышалось имя Егора. Может быть, он хотел передать ему весточку? Но когда сосед уже от дверей спросил: «Ты что-то сказал, Тимофей Иваныч?» – тот уже лежал совсем тихо и только покачивал белой головой. И, несмотря на это, Бог знает, как получилось, но не минуло и года, как ушел Осип, – вдруг непредвиденно вернулся Егор. Старик узнал его не сразу, поскольку в избе было темновато и стариковские глаза с неохотой воспринимали новый чужой силуэт. Но когда Тимофей услышал голос чужака, он испугался и соскочил с печи на свои старые, шаткие ноги. Егор подхватил его, и они обнялись. Тимофей плакал. А блудный сын беспрестанно спрашивал:
– Давно ли болеешь, отец?
Когда старик немного успокоился, он снова забрался на печь и уже другим, строгим голосом осведомился:
– И что же твоя жена?
Долгое молчание. Егор чертыхнулся:
– Я ее прогнал и, знаешь, вместе с дитем. – Он какое-то время молчал. – Пришел ко мне как-то Осип. «Осип Никифорович?» – спрашиваю. «Да, – отвечает, – он самый. Твой отец захворал, Егор. Он больше не может петь. В деревне совсем тихо, как если бы у нее не было никакой души, у нашей деревни. Никто не постучится, ничто не шелохнется, никто не всплакнет, и даже для смеха нет никаких причин…» Ну я и думал-думал. Что делать? Позвал жену. «Устинька, – говорю, – мне надо домой. А то никто там уже не поет, настал мой черед. Отец слег, хворает». – «Хорошо», – говорит Устинька. «Только я не могу тебя взять с собой, – объяснил я ей. – Ты же знаешь: отец не хочет тебя видеть. И к тебе уже никогда не вернусь, должно быть, если снова там окажусь и запою…» Устинька все поняла: «Ну, Бог с тобой! Теперь много странников, значит, много и милостыни. Бог нас не оставит, Егор». Так я и ушел. И теперь, отец, передай мне все твои песни.
