Это балки, видишь, пылают. Это окна, слышишь, кричат. Кричат, в огне, врагам, что уже сгустились вокруг на заполыхавшей земле, кричат: пожар.
И с обрывками сна в глазах все теснятся, наполовину в латах, полуголые, из комнаты в комнату, из коридора в коридор, – ищут лестницу.
И сбитому дыханью наперекор трубач трубит во дворе:
Он бежит наперегонки, обгоняя дым и пламя, в двери, обвитые огненными языками, по лестницам, вспыхивающим под ногами, – и выламывается из разъяренного здания вон. И знамя, как женщину, потерявшую сознание, на руках выносит он. И вскакивает на коня, он весь, как крик: через всех, надо всеми и мимо всех – к своим, напрямик! И знамя очнулось, и, взметено, никогда еще не было так прекрасно оно; и теперь все видят его, и в белом, без шлема, узнают своего знаменосца, и узнают свое знамя…
И оно уже расправляется, взлетает вверх – огромное, алое…
В гуще врага пылает их знамя, и они устремились за ним.
Фон Лангенау в гуще врагов, но он совсем один. Ужас очерчивает вокруг него пространство, и он стоит посредине, под своим медленно догорающим знаменем.
Медленно, почти задумчиво озирается. Чужое, пестрое перед ним. «Сады», – думает он и улыбается. Но тут он чувствует, что все глаза вцепились в него, и он видит людей, и знает, что это языческие псы, – и бросает своего коня на прорыв.
Но когда враги смыкаются у него за спиной, они снова становятся садом, и шестнадцать кривых сабель, сверкнувших над ним, луч к лучу, – праздник и пир.
Хохочущий всплеск.
Боевое снаряжение сгорело в замке, а с ним – письмо и лепесток чужой женщины.
А весной (она была печальна и холодна) прискакал курьер барона фон Пировано в Лангенау. Там и выпало ему увидеть, как старая женщина плачет.
Дорогая подруга, однажды я положил эту книгу в Ваши руки, и Вы ее полюбили, как никто до Вас. Я свыкся с мыслью, что она принадлежит Вам. Разрешите поэтому не только в одну эту, Вашу собственную книгу, но во все будущие издания вписать Ваше имя; вписать: эти истории о любимом Боге[207] принадлежат Эллен Кай [208].
На днях, поутру, мне встретилась соседка. Мы поздоровались.
– Что за осень! – сказала она после паузы и посмотрела на небо. Я сделал то же самое. Утро и вправду стояло ясное и редкостное для октября. Вдруг меня осенило:
– Что за осень! – воскликнул я, слегка всплеснув руками. И соседка одобрительно кивнула. Такой я видел ее одно мгновенье. Ее доброе, здоровое лицо так мило открылось – и поникло. Оно и вправду просветлело, только возле губ и у висков стали заметны маленькие теневые складки. С чего бы? И вдруг я спросил совсем уж ни с того ни с сего: – Как поживают ваши маленькие барышни?
Складки на ее лице скрылись на одну секунду, но сразу же слетелись и стали еще темней.
– Они здоровы, слава Богу, но… – Соседка двинулась дальше, и я шагал теперь слева от нее, как и положено. – Знаете, они обе теперь в таком возрасте, эти дети, когда они весь день спрашивают. Да что там весь день – до ночи, пока не заснут, как праведники.
– Да, – пробормотал я, – наступает время…
Но она не дала себя перебить:
– И не что-то вроде «куда едет эта конка?», «сколько на небе звезд?» или «десять тысяч больше, чем много?». Нет, о совсем других вещах! Например, говорит ли любимый Бог по-китайски? Или: как выглядит любимый Бог? Всегда и все о любимом Боге! На это же никто не знает ответа.
– Никто, правда, – подтвердил я, – имеются только известные предположения…
– Или о руках любимого Бога, ну что тут скажешь?
Я посмотрел соседке в глаза:
– Позвольте, – сказал я вежливо, – вы сказали о руках любимого Бога, не так ли?
Соседка кивнула. Я думаю, она немного удивилась.
– Да, – поспешил я вклиниться, – о руках мне, правда, кое-что стало известно. Случайно, – добавил я быстро, когда увидел, как глаза у нее стали круглыми, – совсем случайно… и теперь… – заключил я с изрядной решимостью, – я хочу вам рассказать. Если у вас есть немного времени, я провожу вас до дома и как раз успею.
– Охотно, – сказала она, все еще удивленная, когда я, наконец, дал ей вставить слово, – но не хотите ли вы, может быть, самим детям…
