Я внимательно его осматриваю. Дело в утреннем освещении или тон кожи и вправду слишком бледен? Доклад медика не был щедр на подробности: неидентифицируемый химический агент, практически вымытый из крови гемосорбом, состояние удовлетворительное, назначены симптоматические препараты... К черту ученые термины. Я еще никогда не был так близок к тому, чтобы вновь приставить к моему барраярцу круглосуточную охрану. И злоба, горячим комком вздрагивающая в животе, направлена не на Эрика, ставшего заложником обстоятельств, а на свою собственную беспомощность и глупость.
- Больше я не стану оставлять тебя одного, - констатирую, стараясь не проявлять эмоций.
- Почему же? - уточняет Эрик настороженно и так же суховато. - Ты не можешь все время оберегать меня от моих проблем и держать надо мной раскрытый зонтик.
Он же умный парень, как он ухитряется не понимать очевидного?
- Учитывая то, где ты нашел свои проблемы... - поясняю я. И добавляю, неприятно пораженный его словами. - И с каких пор ты их вновь решил делить проблемы на свои и мои? Разве ты мне чужой?
Судя по последовавшим объяснениям, именно так. В ближайшие полчаса я узнаю, что с неприятностями мужчина должен справляться сам. Что ему глупо и унизительно при каждом громыхании в небесах прятаться за моей широкой спиной. Что, оказывается, он уже перессорил меня со всеми родными и друзьями и не намерен продолжать эту политику впредь. Что Цетаганда его все равно сожрет, как ни старайся. Что в своих диких горах он был с цетами на равных и здесь вряд ли выучится на кроткого домашнего любимца, которого всякий задира готов пнуть. И даже что он - не безрукий ущербный идиот, и если вдруг получит вызов, то сумеет защитить свою честь сам... И прочие злые глупости, которые разражаются грозой в стремительно темнеющих серых глазах.
Я тоже хорош. С трудом, до зуда в ладонях, подавляю желание сгрести его в охапку и не отпускать. Увы, это даже не любовная жажда, но недостойный дефект кода, примитивный мужской инстинкт захватчика, который демонстрируем мы оба. Я это осознаю, но осознание мало чем помогает. Ломать его упрямство силой мне не позволяет честь, а смириться с тем, что его барраярское воспитание меня низводит до положения дурной привычки, - гордость. Не вовремя вспоминается собственная самонадеянность - в мою, мол, жизнь вписался, остальное неважно. Знать бы тогда...
Из чего вырос нынешний скандал, вспыхнувший почти что на ровном месте, неужели - из чуть не случившейся катастрофы? Пожалуй. Я только сейчас понимаю, насколько обычно выдержанный Эрик взвинчен событиями прошлой ночи и насколько перепуган этим странным отравлением я сам. Испуг, который мы оба считаем недостойным испытывать, переплавляется в злость, резкие слова вдруг превращаются в настоящую ссору, и я внезапно понимаю, что сейчас с этого упрямца станется бросить в запале "довольно, уезжаю", а потом исполнить свое слово просто из извращенной гордости. Я впервые рад бюрократическим проволочкам, приковывающим барраярца ко мне до суда и обязывающим мне подчиниться. Хоть бы Небесный суд заседал лет десять. Лучше сорок, хватило бы на мою долю. Ведь после суда неизбежно придется выбирать: держать Эрика силой под хрустальным колпаком или увозить подальше от столицы, так и не ставшей для него домом...
- Хорошо, - ладонью стерев с лица гневную гримасу, констатирую я. Дико понимать, что вскормившая меня земля не желает кормить чужака; вот я и не понимаю. А поняв - не желаю признавать. - Ты прав. Я трус, а ты упрямец. Это не повод кричать друг на друга.
- Это ты упрямец, - фыркнув и опешив от неожиданности, отвечает Эрик. - Как тебя такого семья выносит, а?
Надо быть глухим, чтобы не услышать в этом сигнала к примирению.
- С трудом, - припомнив некоторые эпизоды, сообщаю честно. - Изредка я перегибаю палку. Но отчего мое желание видеть родных благополучными так их раздражает?
Я еще помню, как как бунтовал Хисока, когда я противился его желанию отправиться на барраярскую войну. Он служил Небесному Господину, как то и положено лорду из воинской касты, и тем приносил честь клану, но этот клан уже излишне проредили прежние несчастья... Мы несколько раз крупно скандалили, потом вмешался Нару, и я смирился с решением брата. Чем мне теперь счесть свою тогдашнюю уступку, злом или благом; проросли бы вредоносные склонности Хисоки вне разлагающего влияния барраярской дикости? Я не знаю ответа. Зато подозреваю, что пытаюсь сейчас переиграть с моим Младшим то, что не вышло в отношениях со сводным братом. Тот вечно выворачивался из-под моей руки.
- Перегибаешь, - кивает Эрик, вздохнув, и придвигается поближе. - Ты напуган историей с Лероем.
- А сейчас меня пугаешь еще и ты, - честно признаюсь я, наконец. - И злишь, потому что пугаешь.
Я зависим от барраярца, оборотная сторона его несносного упорства - мой дикий страх и невольное уважение разом. И пусть причина паники миновала, но в крови плещется несожженный адреналин, и наше прикосновение выходит неловким.
- Мне отчаянно хочется подраться, но ссориться я больше не хочу.
