Всего-то?! Я так ошарашен отсутствием его гнева, что только киваю, и Эрик прибавляет, кажется, стараясь объяснить свою позицию:
- Ладно бы я разозлился, но ты чего? - и тут его осеняет, и улыбка сходит с лица. - Или у вас связь с инопланетниками идет за особое извращение? Вроде как не с людьми?
Придумал же, параноик! Впрочем, я и сам не лучше.
- Нет, - опровергаю я быстро. - Но это звучало так, словно ты попытался меня обольстить, ловко устроиться за счет семьи и тянуть из нее соки. Если ты понимаешь, о чем я. - Конечно, понимает. От этого все наши финансовые проблемы - или, точнее, проблемы с финансами, положенными ему по закону и по совести; его совесть их не способна принять. Ничего, способ обеспечить его деньгами я придумаю... - Соответственно, и я счел себя оскорбленным.
- Оскорбительно быть обманутым низшей расой? - хмыкает он, и меня снова окатывает иррациональной злостью. Он ведь низший, действительно - но я уже не могу воспринимать этот факт как должно, и злюсь от упоминания кажущейся низости Эрика, как злился бы, увидев нечто достойное, брошенное в грязь.
- Недостойно быть обманутым шлюхой, - отрезаю, чувствуя, что вступаю на рискованную территорию. - Которой ты не являешься.
Не надо было затрагивать скользких вопросов. Тихо, с тщательно скрываемой досадой, он тут же поправляет:
- Я ведь вправду с ним... - прикусывает губу и продолжает, - не важно, чем платить. Я согласился, чтобы мне заплатили моей шкурой. Это не деньги, но тоже... мало хорошего. В конце концов, я офицер и мужчина, а не беззащитная девица. Значит, выбирал сам и сам виновен.
Тема ему мучительна, как ноющий от давней боли зуб и, как тот же зуб, не дает покоя, вынуждая трогать ее вновь и вновь. Навязчивость боли иногда затягивает, а ведь он сам пару дней назад просил меня о ней не вспоминать - сколько же раз он обещал себе не поднимать эту тему даже и в мыслях?
- Слушай, хватит об этом, а? - прошу. Хватит с него самоедства. - Или тебе нужно все это выплеснуть, наконец, как грязную воду из чашки?
- Тебе неприятно об этом говорить, я вижу, - произносит Эрик мягко и отстраненно, замыкаясь на глазах, точно ключик повернули. - Извини. Замнем для ясности.
- Как хочешь, - вздыхаю. Сейчас мой гордец наверняка посчитает, что я посоветовал ему заткнуться, поэтому приходится добавить: - Я рад был бы дать тебе выговориться, но... не консервным же ножом вскрывать твое забрало?
Эрик невольно фыркает от смеха, представив картину, но добавляет серьезно:
- Да нет, не надо. Нет смысла жаловаться: чувствуешь себя все равно дураком, а толку чуть. Не солдатское это дело.
- У вас солдат - это на всю жизнь? - неожиданно интересуюсь. Какое мне за дело до того, что там принято у агрессивных варваров на дальней планете?
- Если кадровый, то на ее большую часть, - поясняет. - А форы вообще воинская каста.
- Тяжело, - констатирую. - Но все-таки не безнадежно. Послушай, тебя будет очень раздражать, если я начну задавать вопросы вроде того, как звали твою матушку и на каком дереве был твой детский домик?
Дальше разговор переходит на необязательные мелочи и детские воспоминания - было же хоть какое-то детство у этого хмурого вояки? - и я с удовольствием рассказываю ему, что такое детский домик, как устроены окультуренные парки и почему у нас не принято наказывать за ссадины и испачканную одежду своих детей. К счастью, Эрик подхватывает разговор, и с минного поля, ежесекундно грозящего взрывом, мы, к моему облегчению, сходим довольно быстро. Беседа, даже лишившись драматической подкладки, остается интересной, явная взаимная симпатия греет душу, и остается только удивляться тому, как глубоко и прочно барраярская рука взяла меня за сердце.
Я уже почти свыкся с неустанным беспокойством сердца, ставшим моим тихим спутником, но только сейчас оно стало касаться не Эрика, но меня самого. Мне он нравится, даже, пожалуй, чрезмерно - а может ли случиться так, что и я ему тоже?
Вопрос пугает обоими ответами.
Если нет… что же, я не юноша, клянущийся умереть в случае любовной неудачи. Сейчас Эрик нетипично открыт, и я не могу понять, что это - наивность доверия или готовность шагнуть навстречу. Или он, как и я, воспринимает разницу между нами как преодолимую и понемногу привыкает не только к моему обществу и вниманию, но и к расширяющимся перспективам отношений?
Если да - то впереди у меня как минимум несколько восхитительных мгновений. Я солгу, если скажу, что не понимаю, как сильно меня влечет к этому странному созданию. Но есть и аспект исключительно неприятный. Недолгий красивый роман, бередящий душу в первую очередь своей нестандартностью, может обернуться для парня куда большими и худшими последствиями. Учитывая без того гигантский долг моей семьи, смогу ли я взять на плечи еще и эту ношу?
"Трусость или благоразумие?" - думаю я, прогуливаясь по дорожкам сада, пока медики производят очередные лечебные процедуры над человеком, занявшим мои мысли больше, чем должно. Что, если я, сделав над собой усилие, остановлю зарождающееся влечение? Чего я тем самым лишу Эрика и себя самого?
