И собственное послание Константин Петрович получил назад. Жест императора понятен. Он хотел успокоить обер-прокурора, отправив в его распоряжение неформальное, однако вполне историческое обещание. Тяжелое, трудное письмо для христианина, и тяжелый, трудный ответ для монарха. Оказать милость, пойти навстречу, наконец, в какой-то степени простить врагов наших легче и проще, чем остаться верным долгу и казнить даже очевидных злодеев. Прочитав впервые этот обмен мнениями, я какое-то время не мог прийти в себя. Казни требовал не только Константин Петрович Победоносцев, опытнейший юрист и законник, но — прибавлю — казни требовал обер-прокурор Святейшего синода, долгом своим призванный к милосердию. Правовед оказывал воздействие на главу государства. По-человечески можно объяснить состояние верного трону обитателя дома на Литейном, но с точки зрения высшего закона, с точки зрения христианских догматов здесь есть определяющие поведение и поступки тонкости, над которыми стоит задуматься. Какое разочарование должен был пережить Константин Петрович, чтобы вмешаться и вмешаться прямо в процесс судопроизводства и требовать казни не как гражданин и член общества, а как близкий к монарху государственный деятель, имеющий доступ к престолу и обладающий на то возможностями! Читающий такого рода переломные документы нередко ставит себя в центр события и невольно примеривается: как бы он поступил? Я не избежал подобной участи. При всей ненависти к террору, при всем отрицании народовольцев и их бессмысленных теорий, при всем отторжении революционных деяний я вряд ли отважился бы на что-либо подобное. Федор Михайлович Достоевский говорил, что он не смог бы донести в полицию, если бы узнал о готовящемся покушении. Речь тогда не шла о монархе. А вот граф Ростовцев — человек чистых помыслов — смог. Толстой выступил против казни. Смерть Достоевского избавила его от принятия решения. И слава богу! Письмо Константина Петровича оставим на его совести.
Позади меня находилось большое полукруглое, помнится, окно с переплетами, выложенными красивым геометрическим узором. Я безотчетно оглянулся — стекло, толстое и чисто отмытое, пронизывали солнечные лучи. Оно светилось и просвечивалось, как магический кристалл. Я приблизился к нему, к этому кристаллическому окну, и, чуть наклонившись, взглянул вниз. Справа и слева висели картины в тяжелых золоченых рамах, в простенках стояли на подставках мраморные изваяния чьих-то голов. Не удается сейчас воссоздать в сознании, каким мастерам принадлежали полотна и скульптуры. Другое впечатление, и более мощное, вытеснило все окружающее, кроме маленькой седоватой старушки в форменном кителе и длинноватой черной юбке, сидевшей на стуле у дальней высокой коричневой двери, открытой настежь. Она следила за мной из своего угла и, когда я направился к сияющему окну, приподнялась и медленно направилась туда, где я стоял. Ее движения я видел боковым зрением.
Я не поверил собственным глазам. Снизу, прямо по линии взора, вверх, из земли, рыхловатой и покрытой неухоженной зеленью — дикорастущей, выдирались с упрямо наклоненной и оскаленной мордой огромный конь и всадник в кубанке, с окладистой бородой, в мундире и увесистых сапогах — я видел обоих, хотя статуя несколько кренилась набок и отчасти уходила в почву. Она, эта статуя, в странном положении валялась в квадратном дворике Эрмитажа. Я успел рассмотреть ее подробно, пока служительница не подошла ко мне и не остановилась рядом. Пораженный зрелищем, я молчал. Я не сразу узнал произведение, известное и раньше по фотографиям и рисункам.
— Перед вами памятник Александру III, — произнесла механическим голосом старушка, — российскому императору. Воздвиг эту конную статую на Знаменской площади у Николаевского вокзала Паоло Трубецкой. И вот теперь она хранится здесь. Ничья рука не поднялась уничтожить шедевр.
