У меня была своя история с памятником князя Паоло Трубецкого, и в ней оказались замешаны редакционные работники с довольно громкими именами, но про это уже здесь не рассказать. Оторопь берет и сегодня, когда вспоминаешь, что они набалтывали по поводу чудесного произведения. Современный мастер — русский, эмигрировавший в Америку, усвоил будто бы внутреннее отношение критически настроенной части общества к Петру I и установил свой памятник в Петербурге, но качество его пластической идеи не идет ни в какое сравнение с фальконетовской. Шемякинского уродца с мощным воплощением Паоло Трубецкого нельзя поставить даже в один ряд.
Константин Петрович, разглядывая эскизы памятника, которые лежали на столе императора в Царском Селе, сразу отметил, что на одном из них лицо, вероятно, рисованное несколько условно и оттого не совсем похожее, обладало одной чертой — относительной молодостью — и по возрасту соответствовало тому трагическому периоду, когда наследник перенял власть у погибшего монарха. Несчастье не исказило тогда гримасой лицо, а лишь эмоционально обострило выражение. Злость и негодование отсутствовали. Эта застылость и эта неподвижность являлась знаком бурных душевных переживаний… За маской, не свойственной характеру наследника, скрывалась естественная печаль, которая была неведома борцам за так называемое народное дело. Человеческое у наследника, внезапно взошедшего на трон, по большей части превалировало над державным. Такая особенность была присуща и физиономии императора, которую вылепил князь Трубецкой. Именно в предшествующие годы и в те дни, когда разворачивалась борьба вокруг процесса над Верой Засулич, проходила проверку самая совершенная судебная система в мире, реформе которой Константин Петрович отдал немало лет. Внедрить ее в практику в полном объеме не представлялось пока возможным, но не потому, что недоставало опытных судейских и финансовых средств. Общество и даже его образованные слои не были приуготовлены к восприятию достижений отечественной юриспруденции, а Константин Петрович мечтал просветить их — ленивых и нелюбопытных, мечтал, чтобы Россия не только стала вровень с Европой, но и опередила ее хотя бы в понимании роли судопроизводства и необходимости подвергнуть систему решительным преобразованиям. Катков, еще непомрачневший, еще на что-то надеющийся, одобрял Победоносцева и поддерживал реформаторский курс:
— Константин Петрович, я жду от вас всеобъемлющей статьи, глубокой и серьезной. В столь нелюбимом вами Санкт-Петербурге через весьма непродолжительное время государем, я почти уверен, будет подписан важнейший акт, который повлечет за собой коренное изменение в юридической системе России. Гражданское право — ваш конек. Я слышал, что совет Московского университета намеревается пригласить вас в качестве постороннего преподавателя. То, что вы говорили мне о Ганноверском судебном уставе, весьма заинтересовало редакцию «Русского вестника». Жду от вас с нетерпением развернутой программы предполагаемых новаций. Очень жду!
Катков делал лучший в России журнал, а статья молодого и энергичного сенатского обер-секретаря совсем ему бы не помешала. Недавно Катков опубликовал «Губернские очерки» Салтыкова-Щедрина, что сразу показало петербургскому правительству: «Русский вестник» быстро становится политическим журналом. С огромным нетерпением он ожидал обещанный орловским парижанином Иваном Сергеевичем Тургеневым роман «Накануне». Вскоре редакция в конверте получит будущий бестселлер и старательно подготовит к печати. А затем посыплются, как из рога изобилия: «Отцы и дети» того же автора, которые произвели на читающую публику ошеломительное впечатление, «Казаки», «Поликушка» и потрясающая эпопея известного уже по «Севастопольским рассказам» писателя графа Толстого «Война и мир»…
