— Я счастлив, матушка! Ты знаешь, я не люблю Петербург, и мне грустно покидать родные стены. Но я также не знаю ни одного настоящего юриста, который бы отказался внести свою лепту в законы, кои призваны облегчить жизнь людей. Благослови меня, матушка!
И у этого спокойного, умеющего скрывать собственные чувства правоведа запотели стекла очков от горячих слез, хлынувших из глаз, когда он приник к осенившей его крестом руке матери. Прощай, Москва! Прощай навсегда!
Расставаясь со студентами, он отошел от сурового, взятого, впрочем, не так давно тона.
Аудитория в тот день увидела перед собой совершенно другого преподавателя. Он начал лекцию необычно:
— Я повторю вам, дорогие друзья, то, что вы уже слышали, и не раз, из моих уст. И прошу вас вновь, не ленясь, записать за мной квинтэссенцию исторического взгляда на вашу будущую профессию. Я хотел бы, чтобы вы не только умом, но и сердцем поняли и усвоили суть происходящих изменений. Тогда вы в недалеком будущем сумеете стать во главе начавшегося по воле монарха движения обновления. Итак, прежде остального судопроизводство должно приводить к правде, какой бы она ни была. Историческое развитие подвело нас к «приказной» форме суда, являющейся сегодня крупным препятствием для справедливого решения. При этом порядке и добросовестный судья ничего не может добиться, ибо судья от дела далек, а все в руках канцелярии.
Если бы граф Панин это услышал или по крайней мере прочел в журнале, а не узнал от траченных молью сотрудников, он приложил бы максимум усилий, чтобы перекрыть доступ Константину Петровичу во вновь образованную комиссию. Студенты переглянулись, и в аудитории стало еще тише. Что-то до того небывалое притаилось в атмосфере учебного зала. Луч солнца, освобожденный от тучи, упал в его центр широким пятном на головы, склоненные к тетрадям, и вызолотил воздух.
— Вы должны отчетливо представить себе необходимость предлагаемых изменений. Они не случайны и не направлены на подражание даже самым доброкачественным европейским уставам. Вообразите создавшуюся в России ситуацию в нашем ведомстве. Приказная форма суда неразрывно связана с письменностью, и канцелярская тайна будет держаться до тех пор, пока суд не сделается словесным и открытым.
Никто никогда на факультете с такой страстью не выступал перед разгоряченным юношеством против этой самой канцелярской тайны, которая в гражданском судопроизводстве давала простор для тягчайших злоупотреблений. Перед внутренним взором потрясенных слушателей потянулись вереницы несчастных вдов и сирот, волею случая или по злой закономерности вынужденных обратиться в суд с исковыми заявлениями. Их изможденные лица, нищая одежда, взгляды, голодные и лишенные надежды, как бы подтверждали стихи Алексея Хомякова, которые шепотом повторяли первокурсники:
Эта больная Россия уйдет в небытие. Студенчество — будущие судьи, прокуроры и обер-секретари — призвано избавить родину от черной неправды во что бы то ни стало. Да, судопроизводство должно приводить только к правде!
Константин Петрович говорил размеренно и вдумчиво, без показной аффектации, свойственной многим лекторам на кафедре, но внутренне он волновался, вглядываясь сквозь очки в физиономии молодых людей. Он понимал, что аудитория относилась к нему иначе, чем к Грановскому или Кавелину. Рассказы о бурных, и даже драчливых сходках после их речей оставляли Константина Петровича равнодушным. Ему доставало того, что при звуках фамилии Победоносцева глаза у студентов приобретали серьезное выражение и чувствовалось, что они проявляют к нему неподдельный интерес. Он редко видел их лица, больше — усердно склоненные над тетрадями макушки.
— Суд должен сделаться словесным и открытым, — повторил будущий «мракобес» и бог знает кто еще. — Сущность словесного суда определить нелегко, ибо без какой-либо письменности никакой процесс не может обойтись.
Такая констатация факта будто бы заводила слушателей в тупик. Они отрывали перья и карандаши от бумаги и смотрели вопросительно на бесстрастного внешне преподавателя в строгом темном сюртуке и свободно повязанном галстуке. Толстые стекла очков мешали разобрать выражение немного расширенных зрачков, устало полуприкрытых веками. Сейчас Константин Петрович простыми словами разъяснит им то, что терзало умы и сердца не одного поколения русских юристов.
— Словесное разбирательство должно относиться к последней части процесса, к состязанию, то есть к самому суду, письменность же должна ограничиваться приготовлением дела…
