Имя прекрасного поэта и гениального редактора, работавшего в условиях жесточайшей коммунистической цензуры, Александра Трифоновича Твардовского окружено, и справедливо, сияющим ореолом, чего бы про него ни писали нынешние газетные подонки, ссылаясь на какие-то прегрешения сталинских времен. Он спас русскую литературу от полнейшего краха, хотя и несправедливо отверг средненький пастернаковский роман. Литература не погибла вместе с той бесчеловечной системой, при которой — еле дыша — существовала. А кое-кому, таким, как я, например, Твардовский спас и жизнь, напечатав в журнале и взяв под защиту своего имени. Если бы не он, то я бы канул в Лету, так и не опубликовав нигде и никогда ни строки. И даже разгромленный после появления — повести, пусть искалеченной, с измененным названием и нелепо сокращенной полупьяным приглашенным редактором отдела прозы Женей Герасимовым, при участии вечно страдающего головной болью равнодушного Ефима Дороша и озлобленной Аси Берзер, мне все-таки удалось пробить железную стену и, не покидая родины и не валяясь в ногах у западных спонсоров, стать литератором, пройдя через невероятные мытарства и унижения. Разумеется, в «Новом мире» печатались и угодные по разным причинам партийные и полупартийные бонзы, а также «сделанные писатели» вроде Виля Липатова — так их именовали между собой, без стеснения, все те же Женя Герасимов и Ася Берзер, но это, как говорится, иная статья. Первый этаж «Нового мира» был убог, обычен и скучен, исключая Юрия Буртина и Игоря Виноградова. Второй являл собой уникальный пример самоотверженного служения идее. Десятки людей должны поклониться праху Твардовского, Кондратовича, Лакшина, и нечего было Александру Исаевичу Солженицыну под видом правды присаживать ими содеянное. Непонятно, зачем понадобилось…
А какова вековая судьба и репутация измызганного советской лженаукой Михаила Никифоровича Каткова? Какова судьба и репутация человека, давшего путевку в первоклассную мировую литературу «Преступлению и наказанию» Федора Михайловича Достоевского? Катков, как и Твардовский, понимал разницу между личностной и сконструированной, созданной по заранее изготовленным рецептам продукции. Катков, как и Твардовский, не путал личностную литературу с биографической. Тому он научил и сотрудников «Русского вестника». Он не был односторонним редактором, а захватывал весь спектр личностной литературы. Через десять лет после публикации «Отцов и детей» появился проникновенный роман Николая Семеновича Лескова «На ножах». Не утонуло в хаосе сиюминутного чтива «Взбаламученное море» Алексея Феофилактовича Писемского. Катковский журнал сразу проложил путь Всеволоду Владимировичу Крестовскому с очередным антинигилистическим романом. Ценители увлекательной беллетристики покупали свежую книжку нарасхват. Мне неприятен юдофобствующий Крестовский, но выбросить его из зоны печатного слова, как это совершила глупейшая коммунистическая критика, есть преступление. «Русский вестник», кстати, опубликовал и слабый, по мнению Константина Петровича, «адюльтерный» роман «Анна Каренина». Но разве мы должны всегда считаться со вкусом Константина Петровича, несмотря на то, что он обладал и чутьем, и интуицией и редко ошибался в оценке произведений?
Кто теперь помнит, что именно Катков в 1859 году выпустил, как птицу из клетки, статью обер-секретаря Победоносцева «О реформе в гражданском судопроизводстве», где тот ни словом не упомянул об отсталых и половинчатых проектах графа Блудова? А это было довольно опасно, потому что никаких проектов, кроме блудовских, юридическое чиновничество не допускало.
Граф Панин, следуя с инспекционными целями во глубину России и встретив Константина Петровича в коридоре VIII департамента Сената, говоря сегодняшним вульгарным языком — не отходя от кассы, заметил:
— Господин Победоносцев, без всякого удовольствия уведомляю вас, что по моему убеждению ваши ученые и преподавательские занятия, быть может, сами по себе и не вызывают возражений, хотя на сей счет есть и другое мнение: слишком уж вы увлечены немецкими теориями, однако они, эти занятия, несовместимы со служебными обязанностями сенатского обер-секретаря. Это порождает у вас некую забывчивость.
Константину Петровичу ничего другого не оставалось, как молча поклониться. Двадцать лет — с николаевских времен — Виктор Никитич исправлял должность министра юстиции, что придавало его словам особую увесистость. Панин знал взгляды этого молодого и заносчивого обер-секретаря, знал, какую позицию он занимает в своем сенатском департаменте, знал, что из духовных и взяток не берет, знал об отце-профессоре и знал, что попусту не фрондирует и печатает острые и продуманные статьи в «Русском вестнике», используя европейский опыт и достижения.
— Слишком вольнолюбив, — бросил министр свите, открывая дверь в кабинет князя Урусова. — Слишком…
