Храбрая старушенция! В самом начале шестидесятых годов — в вольные и благословенные хрущевские времена — легко было вылететь с работы за подобные речи. А без работы на нищенскую советскую пенсию в Ленинграде не проживешь. В Ленинграде вообще сложнее существовать, чем в Москве. Транспорт битком набит и ходит нерегулярно, с перебоями. Продуктов в магазинах мало, и сметают их с прилавков быстро, правда, на Невском в половине шестого неподалеку от «Норда» открывается кафе. Это свидетельствует, что горсовет заботится о людях, переживших блокаду. Несколько ступенек в полуподвал, и ты в теплом, пахнущем жареным луком помещении. Тарелка гречневой каши и сладкий — консервированный — кофе с молоком за пустяковую плату голодному и бездомному обеспечены. Наискосок от белоколонного филармонического зала — гастроном, после концерта тарелка с вечной гречкой и пара сосисок в угловой стоячке спасают от головокружения. Стоит порция недорого, впрочем, и билет на Мравинского доступен. Долго потом в ушах звучит музыка, и видишь длинную, обтянутую черным фраком спину и сдержанный жест — даже не жест, а намек на жест — руки с коротенькой, еле заметной дирижерской палочкой.
А в Русском музее, в крошечном переходе между двумя залами, висит на одной стене колоссальное полотно Ильи Репина «Заседание Государственного совета», напротив этюды — портретные изображения — участников собрания. Вот Сабуров, вот Бобринский, вот Волконский… У Сабурова аристократический орлиный профиль, умный высокомерный взор и чернильный прибор рядом с открытым бюваром. Седой и лысоватый Бобринский — весь в внимании и весь в движении, устремленном туда, где должна находиться центральная группа во главе с императором. А вот и Волконский — неприязненный взгляд черных узковатых подозрительных глаз, свободно брошенная вдоль стола длинная княжеская рука. И везде ордена, ордена, ордена и широкие ленты матового оттенка. Цвет России! То, что она дала за почти трехсотлетнее романовское правление. К раме прибит список изображенных, а справа чертеж. И рядом с чертежом все та же старушка и тоже готова — и не без удовольствия — передать собственные впечатления о полотне.
— Жаль, что для портретных этюдов мало места, — говорит она. — Недавно унесли Победоносцева в хранилище. Какой прекрасный этюд! Немножко злой, но человек-то он был хороший!
Слава богу, что старушки выжили после сталинских чисток и гитлеровской блокады. Мне кажется, что они все — прежние графини или, на худой конец, баронессы.
— Тут и уборщица в конце концов превращается в княгиню, — смеется мой приятель, знаменитый впоследствии поэт. — Атмосфера противосоветская. В сумерках, перед тем как закрывать экспозицию, мундиры-то оживают, и начинается дискуссия. Посиди подле такой картинки — спятишь! Замечательные старушки здесь работают, а их никто так и не воспел!
Конь шел прямо на меня, круто выгнув шею и вырывая себя и всадника из почвы. Памятник большевики сняли в угоду Владимиру Ленину. При императоре повесили Александра Ульянова. Однако отправить на переплавку не отважились. Имя скульптора Паоло Трубецкого защитило замечательное произведение. Екатерину II, четвертовавшую Пугачева, столь любимого революционерами разбойника, прирученного немцами, оставили стоять, скачущего Николая I, казнившего декабристов, не тронули, а личного ленинского врага сбросили с пьедестала, но все-таки оставили гнить во внутреннем дворике Эрмитажа. Александра II в Москве не пощадили, как и сына, правда, уничтожив бесследно. Ну, москвичи погрубее, вдобавок Освободитель поселился в Кремле — глаза вождям мозолил. Кроме того, два Освободителя России не требуются. Один лежит внизу в виде восковой мумии, а над ним каждый праздник надраенными сапогами топают и нарзан, отвернувшись, попивают. Глупые большевики! А как могли все благопристойно устроить, если бы чуточку задумались!
