Однако бородатого уже никто не слушал. Он затерялся в толпе, расползающейся в разные стороны. Она, толпа, желала простого и ясного осуждения старых порядков. Молодежи очень хотелось принять участие в выработке основных начал новой юриспруденции. Наконец-то Россия превратится в правовое государство. Наконец-то наступят светлые дни!
Вскоре Константин Петрович покинул Москву, чтобы принять участие в выработке «Основных положений» и в составлении детального проекта устава гражданского судопроизводства. Перед отъездом он посетил редакцию «Русского вестника», который сыграл столь огромную роль в продвижении идей скромного обер-секретаря. Если бы не публикация в журнале, то путь его и в Зимний, и в Государственную канцелярию, и в образованную при ней комиссию занял бы значительно больше времени и превратился бы в дальнюю и, вполне возможно, нескончаемую дорогу, то есть дорогу, которая не привела бы ни к какому концу. А с помощью получившей резонанс публикации он очутился в зале заседаний рядом с такими китами отечественной администрации, как государственный секретарь Бутков — да-да, тот самый Бутков, который привез во дворец императору манифест, освободивший двадцать два миллиона крестьян от крепостной зависимости, и которого взволнованный властелин попросил подождать в приемной, чтобы в одиночестве, наедине со своей совестью, подписать этот великолепный и не имеющий аналогов в мировой истории акт.
Рядом с Бутковым — Буцковский, рядом с Буцковским — Вилленбахов, рядом с Вилленбаховым — Стояновский, рядом со Стояновским — Зарудный, а за ним и Константин Петрович…
Плавский, Даневский, Шубин… Элита русской юриспруденции. История права в России. История Великой реформы. Есть от чего прийти в замешательство и волнение. И чем-то трудноуловимым он обязан именно «Русскому вестнику» и Михаилу Никифоровичу, разглядевшему в нем приметного и многообещающего автора. Увлеченность Константина Петровича бросилась в глаза Каткову. И она, увлеченность, действительно была необычайной. Достаточно упомянуть, что ему мало показалось знакомства с английской и немецкой литературой по специальности. Он принялся за итальянскую, несмотря на то, что не знал языка и никогда не пытался прочесть на нем ни одной книги, хотя бы с помощью словаря. Он заинтересовался двумя серьезными специальными работами — Pisanelli «Sulla competenza» и «Istituzione del qiurati». Здесь очевидно влияние Сергея Ивановича Зарудного, который переводил впоследствии Данте и Беккария. Константин Петрович читал и «Ад», и «Чистилище», и «Рай» в прозаическом переложении, но Зарудный уже тогда испытывал на себе сильное влияние итальянской культуры. Словом, несколько неожиданно для себя Константин Петрович очутился среди тех, кто не просто подготовил судебную реформу как документ, а — и это главное — пришел к выводу, что страна способна воспринять предложенные изменения, сделав огромный гуманитарный и социальный скачок в будущее.
Катков, прочитав статьи Константина Петровича, поделился с ним первым впечатлением:
— Больше остального я оценил вашу осторожность. Осторожность судейского — признак государственного мышления. Отрыв юриспруденции от практики повседневной жизни чреват опасностью разрушения административной машины. Я согласен с вашим подходом.
На что Константин Петрович, искренне и с благодарностью пожимая руку, протянутую над замызганным редакционным столом, ответил:
— Существующее положение сложилось недаром. Оно результат целого ряда событий. Старые порядки легко осудить, но нельзя не учитывать процесс их возникновения. К нему надо присмотреться. Надо понять, что сегодня мы еще в прошлом, а прошлое тесно связано со свойствами почвы, людей и сообразно с другими частями нашей жизни, ростом и условиями быта.
Каткову не хотелось прощаться. Он вышел вместе с Константином Петровичем на Страстной бульвар и отправился провожать его к Тверской. Они остановились как раз напротив теперешних ворот в захламленный двор «Нового мира». Им и в голову не приходило, что они стоят в центре будущей русской литературы.
— Ваши рассуждения мне очень близки. Отметая прежнее, надо все-таки знать причины его появления. И это отнюдь не исторический интерес. Корни всегда остаются в земле. Вы ведь на первое место поместили почву. Рабство в России пало, но если не знать, почему оно расцвело и превратилось в основу мощного хозяйства, позволившего противостоять окружающему враждебному миру, то оно, рабство, возвратится и окажется братской могилой для миллионов.
— Эй, поберегись! — услышали они крик извозчика, сворачивавшего на Тверскую. — Зашибу!
Из оконца выглянула усатая — довольно мерзкая и ожиревшая — физиономия, охваченная бобровым воротником. Завидев Каткова, физиономия отшатнулась.
