Приведенные слова исторгнуты из глубины души с болью и горечью за свою землю, которую он любил не меньше, если не больше, чем его коллеги, а уж о заправских социалистах, прогрессистах и либералах и упоминать не стоит. У них на первом плане не практика, а демагогия, не результат, а победа в конфликте. «После победы сделаем, как положено», — прокламировали они. Да, эти слова Константина Петровича были написаны с болью за Россию, еще не способную к тому, чтобы ввести в состав процесса «великое и важное» учреждение. «А присяжные, — продолжал настоятельно Константин Петрович, — не такое учреждение, которое можно было бы вдвинуть в процесс разом и отдельно, без соображения с целым его механизмом». Если расшифровать мысль, похожую, на первый невнимательный взгляд, на слабодушную нерешительность, граничащую с реакционностью, то мы увидим, что именно здесь заложен вполне логичный призыв к изменению существующего положения, но в нерасторжимой и органичной связи с остальными необходимыми преобразованиями. Суд присяжных составляет часть целого, и только в сочетании с целым можно добиться успеха.
— Конечно, он действует с оглядкой и оптимистом его не назовешь, — говорили коллеги за спиной Константина Петровича, — однако не прислушаться к предостережениям было бы неразумно.
— Нельзя переплыть реку, оставаясь все время на суше, — возражал Константин Петрович Буткову и другим членам комиссии, склонным следовать за государственным секретарем. — Нельзя держать Россию на задворках. Отстанем — не догоним. Мы, русские, ничем не хуже ганноверцев. Но нельзя очертя голову бросаться в пропасть. Влияние суда присяжных может оказаться двояким.
Статья в «Современной летописи» и выступления Константина Петровича на заседаниях комиссии по поводу суда присяжных не отрицали эту форму судопроизводства, но и не ускоряли принятие решения в пользу суда присяжных каждым имеющим право голоса. Константин Петрович не боялся, что он прослывет ретроградом в эпоху, когда такое определение обычно навсегда прекращало блистательно начавшиеся карьеры. Он старался охладить яростный пыл сторонников немедленных реформ:
— Я позволю себе повторить то, что писалось несколько лет назад. И Николай Иванович, как знаток моих ранних работ, безусловно, подтвердит дату их публикации. Я остаюсь верным выраженной точке зрения вовсе не из-за каких-либо расчетов. Да, суд присяжных — великое и важное учреждение. Но здесь, быть может, еще меньше, чем в других вопросах, достаточно горячего желания усовершенствовать дело правосудия, горячей веры в безусловное совершенство суда и прочих горячих слов о том, что без этого учреждения суд не достигнет своей цели.
— Наш с вами огород, Сергей Иванович, — сказал Стояновский, обращаясь к Зарудному, — забросан увесистыми булыжниками и никем иным, как Константином Петровичем, признающим значение суда присяжных и приветствующим его деятельность в культурных странах.
Реплику дал и Зарудный, который ценил Константина Петровича как никто, по сути, вытребовал его из Москвы и чутко прислушивался к каждой высказанной им мысли:
— Я не вижу иного выхода для улучшения судопроизводства, как привлечение присяжных при рассмотрении самых сложных сюжетов, в том числе по государственным преступлениям.
Любопытная деталь: сын Сергея Ивановича — Александр Сергеевич Зарудный, пользовавшийся огромным моральным авторитетом в адвокатской среде, вместе с Маклаковым, Карабчевским, Грузенбергом и Григоровичем-Барским добились оправдания Бейлиса. Александр Сергеевич лучше остальных изучил ритуальную сторону процесса. После Октябрьской революции он позволил большевикам обмануть себя, в то время как коллеги по защите Бейлиса заняли резко антисоветскую позицию. Переход младшего Зарудного в стан победителей имел определенную предысторию, которую, как мне кажется, следует отнести в описываемую мной реформаторскую эпоху. Старший Зарудный, по-видимому, одобрял передачу дела Веры Засулич на суд присяжных. И чем это все кончилось? Поверхностно проведенный суд над террористкой нанес непоправимый удар по русскому судопроизводству, задержав его развитие на десятилетия. Оправдательный приговор вынудил власти изъять преступления такого рода из компетенции суда присяжных и передать их в ведение Особого присутствия. Таким образом, дела политического характера на долгие годы были лишены контроля со стороны общества.
