Сталин весьма быстро разобрался в исторической ситуации, превратил политическое преследование в уголовное и отстранил суд от рассмотрения действительных и мнимых правонарушений, заодно бесповоротно уничтожив и саму мысль о суде присяжных. Если бы суд под председательством Анатолия Федоровича Кони и при его тонком, еле уловимом давлении на присяжных вынес мягкий и справедливый приговор террористке, то, возможно, правительство не изъяло бы и последующие политические преступления из ведения такого суда. Вот к чему привели юридически необоснованные действия, которым в недавнюю эпоху поклонялись с невероятной энергией. Анатолий Федорович Кони, пользующийся почетной славой и в ужасные советские времена правового беспредела, абсолютно не понимал или делал вид, что не понимает, какой разрушающий удар суду присяжных нанесло недальновидное и совершенно, к сожалению, неквалифицированное решение по делу Веры Засулич. Его резюме, бесспорно, имело оправдательный уклон. Более того, рапорт в Правительствующий сенат по уголовному кассационному департаменту Санкт-Петербургского окружного суда свидетельствует о том, что председатель суда, несмотря на формальное выполнение возложенных на него обязанностей, сделал явно недостаточно для того, чтобы присяжные заседатели не подвергались воздействию извне. Последний абзац рапорта с большой полнотой показывает, какая обстановка царила в зале заседаний. И если учесть, что за проницаемыми для звука стенами здания бушевала возбужденная лозунгами и призывами разношерстная толпа, которая ожидала выхода присяжных и Веры Засулич и с которой не сумел или не пожелал справиться полицмейстер Дворжицкий, тот самый полковник Дворжицкий, позднее фактически отдавший на растерзание Александра II народовольцам — намеренно или по бездарности, то можно себе легко вообразить, какими постыдными для юрисдикции обстоятельствами сопровождалось вынесение приговора в помещении суда и какой психологической обработке подверглись присяжные. Нет никакого сомнения, что в создании определенного настроения у тех, от кого зависел приговор, принимал участие и Кони в нарушение соответствующих статей устава уголовного судопроизводства. Теперь, когда власть в России и ее инструменты — силовые ведомства — перестали использовать историю и, в частности, историю терроризма с политическими целями, об этом можно сказать открыто.
Анатолий Федорович Кони в кабинете у себя поинтересовался мнением сенатора и первоприсутствующего уголовного департамента сената Михаила Евграфовича Ковалевского о ходе процесса. Меня лично мнение этого чиновника совершенно не взволновало, но вот высказывание Бориса Николаевича Чичерина, который тоже ожидал возвращения Кони, весьма показательно, хотя хозяин кабинета обратил мало внимания на слойа выдающегося юриста, хорошо осведомленного в практической стороне вопроса. Чичерин удивлялся, как такое дело можно вести с присяжными. Он с давних пор был деятелем либерального направления и не числился ни в реаках, ни в консерваторах, ни в ретроградах.
— Дело имеет несомненный политический оттенок, — сказал он Кони, — и если присяжные вынесут обвинительный приговор…
Кони сделал лицемерную ремарку: в чем он не сомневается!
— То этим они покажут, что умнее тех, кто передал это дело на их суд. Но можно ли, однако, подвергать людей таким испытаниям?..
— Замечательный пассаж! В какой раз Борис Николаевич доказал, как тонко и с каким благородством умеет оценить ситуацию. Кони, разумеется, не обратил должного внимания на глубокую и обладающую юридической точностью реплику Чичерина. А от реплики будущего московского городского головы до предостережений Константина Петровича рукой подать. В сущности, Чичерин лишь подтвердил опасения коллеги.
После недолгой перепалки между Стояновским и Зарудным, с одной стороны, и Константином Петровичем — с другой, дискуссия продолжилась.
В заключение он сам произнес итоговое резюме с горячностью, которую осудил несколько минут назад:
— Нужно не только верить, но и знать, во что веришь, ясно и в целом и в подробностях представить себе живой образ учреждения в связи со всем тем, что служит ему основой, со всеми теми формами, в которых оно должно действовать.
Итак, признавая важность и, более того, величие суда присяжных, Константин Петрович, как и Чичерин, призывал юридические власти к осмотрительности на практике. Какова же была практика судопроизводства в течение больше тридцати лет, чтобы прийти к абсолютно противоположному выводу? Каким путем шла русская жизнь, чтобы вызвать у такого человека, как Константин Петрович, совершенное неприятие той формы, которую он отстаивал в зрелом возрасте и по зрелому размышлению?
