Обозревая проблему суда присяжных в одной из статей «Московского сборника», Константин Петрович ссылается на английского историка С. Ч. Мэна, который подчеркивает необычайное значение как частных фактов и факторов, так и общей культуры при рассмотрении достоинств и недостатков суда присяжных. Мэн приводит пример из древнегреческой эпохи, свидетельствующий о необходимости регулирующего начала в судопроизводстве. Весьма точная при переводе английских текстов Екатерина Александровна сверила высказывания Мэна на русском языке с оригиналом, и вот какую формулу мы читаем в статье: «…Нет ни малейшего сомнения, что, когда бы не было строго регулирующей и сдерживающей власти в лице председателя-судьи, английские присяжные нашего времени слепо потянули бы со своим вердиктом на сторону того или другого адвоката, кто сумел бы на них подействовать». Мэн наглядно показывает, как демократическое сборище заявляет рукоплесканиями свое сочувствие тому или другому мнению. Взрывом рукоплесканий определялось решение в древней республике, где царило народное правосудие. Роль рукоплесканий, восторгов и приветствий оказалась огромной на процессе Веры Засулич, и это бесспорно. Анатолий Федорович Кони не справился с обязанностями беспристрастного председателя-судьи.
Учреждение суда присяжных в странах, где нет тех исторических и культурных условий, которые образовались в Англии, Константин Петрович называет несчастным. Народное правосудие сталкивается с трудностями даже в странах, где есть крепкое судебное сословие. А в юном государстве быстрее всего формируется клан адвокатов, «которым интерес самолюбия и корысти сам собою помогает достигать вскоре значительного развития в искусстве софистики и логомахии, для того чтобы действовать на массу; где действует пестрое, смешанное стадо присяжных, собираемое или случайно, или искусственным подбором из массы, коей недоступны ни сознание долга судьи, ни способность осилить массу фактов, требующих анализа и логической разборки; наконец — смешанная толпа публики, приходящей на суд, как на зрелище, посреди праздной и бедной содержанием жизни; и эта публика в сознании идеалистов должна означать народ».
Прибавим, что присяжные являлись в храм закона не всегда трезвыми. Суд присяжных до сей поры не нашел собственного места в России. Трудно кого-либо обвинять в том. Однако и ранние призывы Константина Петровича к осторожности стоит ли клеймить расхожими словечками, как это делали поборники либерализма и демократии в последней четверти девятнадцатого века?
20 ноября 1864 года император подписал указ Сенату об утверждении новых судебных уставов. Теперь суд будет строиться на бессословных началах, что для России имело огромное значение. Торжественно провозглашалась несменяемость судей, позволившая Анатолию Федоровичу Кони удержаться на своем месте. Суд стал независим от администрации. Утверждалась гласность, устность и состязательность судопроизводства. При рассмотрении уголовных дел в окружном суде предусматривалось участие присяжных заседателей. Желябов требовал суда присяжных, который должен вынести ему и подельникам благодарность. Тем самым он признал уголовную природу совершенного преступления. Кое-как просуществовав до самого Октябрьского переворота, оплеванный, и не раз, с ног до головы, в том числе и графом Толстым в романе «Воскресение», суд присяжных канул в советскую Лету и до сих пор там находится. Я уверен, что если бы Россия прислушалась к предостережениям Константина Петровича и вводила бы институт не революционными, а эволюционными методами, не называла бы эти методы дурацким словом «контрреформа», намекая на то, что контрреформа так же дурна, как и контрреволюция, то Сталину не удалось бы, несмотря на крушение монархии, превратить судебную систему государства в орудие неприкрытого и не нуждающегося ни в каком оправдании кровавого террора.
Но куда там! Константина Петровича вместе с его рассуждениями о культуре и историзме наградили сполна всеми отрицательными регалиями и эпитетами, а через год и четыре месяца русский монарх, опережающий и свое время, и свою страну, и свое смешанное и противоречивое окружение, едва не получил пулю в сердце при ясном и чудесном свете весеннего — апрельского — дня в культурнейшем и изысканнейшем месте Санкт-Петербурга, в двух шагах от собственной охраняемой — сложно подобрать слово: кем! — резиденции, у изумительного рисунка решетки Летнего сада. Вот как общество господина Ишутина «Ад» ответило на разворачивающуюся судебную реформу.
