Выстрел раздался в понедельник в четвертом часу по полудни. Вообразите себе, читатель, этот великолепный солнечный день! Открытая сверкающая лаком коляска, и возле нее только что покинувший желтые песчаные дорожки высокий император в блестящем мундире, без шинели. Он улыбался, вглядываясь в толпу, буквально осаждавшую коляску. Чуть приотстав, его догоняли герцог Николай Лейхтенбергский и сестра принцесса Мария Максимилиановна Баденская. Прямо напротив императора стоял, успев протиснуться сквозь не очень-то пропускающий его народ, молодой человек с выпуклыми серыми глазами, в обыкновенном поношенном платье, заложив правую руку глубоко в карман. Да мало ли таких грубиянов ходит, плечом расталкивая?! Ему тоже интересно взглянуть на царя и свиту. Двое городовых, один лицом к императору, второй повернувшись спиной, несколько осаживали толпу, подступающую к горячему арабскому жеребцу, мотавшему головой с ровно подстриженной и расчесанной гривой. И вдруг городовой воскликнул:
— О, господи! Держи его!
— Кого? Кого? За что держать-то?! — зашумели в толпе.
Задним не видно, рядом жмущимся непонятно. Чтоб быстро сообразить, сноровку надобно иметь. А сноровку надо вырабатывать. Молодой человек рассчитывал, что с близкого расстояния, почти в упор не промахнется. Тем более что император собирался надеть шинель. И в тот самый момент, когда он начал осуществлять свое намерение и был как бы неподвижностью связан, молодой человек выдернул из кармана руку, расстегнул мгновенно пуговицу пальто и выхватил орудие убийства. Ну, городовой навстречу шатнулся — перед ним, немного наискосок, тяжелый двуствольный пистолет. Молодой человек успел нажать лишь на спусковой крючок, не целясь. Курок щелкнул, однако первая пуля ушла в небо. А другой суждено было навечно остаться в стволе.
— Хватай его, братцы! Хватай!
И схватили. Ближний накинулся, как медведь, и сдавил в объятиях. Городовые подскочили и давай крутить и гнуть к земле. Кто-то сообщил набежавшей полицейской подмоге:
— Вон тот малый под локоть студента двинул.
— Да, да, — загалдели вокруг. — Он, он самый! Ка-ак саданет!
— Пистолет вышиб.
— Не сметь прикасаться! — крикнул городовой.
От пистолета шарахнулись, и лежал он одиноко в пыли, тускло поблескивая и будто угрожая Неве.
— Как звать? — грозно спросил городовой.
— Осип Иванов Комиссаров, — ответил тоже молодой человек обыкновеннейшей наружности и едва среднего роста, но широкий в плечах и с крепко посаженной на них головой.
Он снял картуз — новенький, гладенький, точно с болванки в шляпном магазине Гостиного Двора. Картуз, как потом выяснилось, недаром был новеньким. Осип Иванов работал подмастерьем, а выучился у Садова, не последнего шапочного умельца в Петербурге. Кроме того, день четвертого апреля — день особенный у Комиссарова. Он справлял именины и отправился помолиться на Петербургскую сторону к часовне при домике Петра Великого.
— Вот как все сложилось, — объяснил он приблизившемуся государю, который улыбался и протягивал к нему обе руки. — Только к Мраморному дворцу подошел — вижу, мостки разобраны и переправиться на ту сторону реки нет никакой возможности. Ну, думаю, не судьба!
— Судьба! Судьба! — воскликнул император и обнял Комиссарова.
По-настоящему обнял, не брезгливо и для проформы, а искренне, по-христиански, по-человечески — обнял и притиснул к груди. Люди смотрели и прикидывали, как обнимет, — и солгать они не дадут!
— Истинный крест, обнял и щекой дотронулся! — твердил позже очевидец. — Громко так, уверенно пообещал: «Я тебя, мол, сделаю дворянином». Без обмана!
Император обернулся к герцогу Лейхтенбергскому и его сестре и спросил вроде бы не только у них, но и у всех присутствующих, даже и у солдат, какие набегали без ружей из разных казарм:
— Что вы думаете об этом, господа?
Господа, пораженные необыкновенным и, слава богу, не свершившимся злодейством, согласно закивали и на разных языках, в том числе и на государственном — русском, выразили удовлетворение. Преступника согнули в три погибели, сунули в подогнанную пролетку и отправили к зданию у Цепного моста, где его будет допрашивать сам шеф жандармов.
Кто-то в толпе истошно завопил:
— Ура Комиссарову! Ура!
Один не известный никому человек, по облику большой барин, громко произнес:
— Удивительно! Человек с противуположной фамилией спас Божьего помазанника!
Дама — не из простых, в шляпке — поинтересовалась, благо находилась рядом:
— Что вы имеете в виду, сударь?
Барин помолчал, а потом с сардонической улыбкой ответил:
— Я имею в виду комиссаров Конвента!
И он растворился в атмосфере, как герой Гете или Булгакова. Дама в шляпке ахнула:
— Се convergence! Это совпадение! Да, совпадение!
— Здесь уместнее вспомнить о commissariat’е! — бросил долговязый, с подчеркнутым французским прононсом и подозрительной внешности субъект, тоже растворившись в атмосфере моментально.
— Да их здесь целый отряд! — чмокнул губами толстенький, с выкаченным животиком обыватель и скрылся в толпе от греха подальше.
