А ликующий и сплоченный единым порывом народ во главе с императором и Комиссаровым, совершенно очумевшим от нахлынувших чувств, царских объятий, поцелуя какого-то генерала прямо в губы — тоже, между прочим, не брезгливого, и по-христиански искреннего, — не переставая твердил:
— Доченька у меня восьми месяцов! То-то радость будет! А сам я из Буйского уезда Костромской губернии. Мы, костромичи, не выдадим! Из сельца Молвитино я. Мы, костромичи, не выдадим! Слышь, ребята! Не выдадим!
Император держал на его плече руку, и этаким странным манером они все добрались до Казанского собора, чтобы принести благодарность Создателю за чудесное спасение. Герцог и принцесса тем временем известили Государственную канцелярию и Государственный совет о происшедшем, и весь двор, а затем и высшая администрация съехались в Преображенский собор. Народ сбежался на Дворцовую площадь. В столичных храмах истово молились, вознося благодарность Господу Богу. Семья императора вновь отправилась в Казанский собор. Генералитет и высшее офицерство устремились в Зимний дворец. На приеме провозглашались тосты в честь Комиссарова. Что творилось на вечерних представлениях в театрах — слабым моим пером не описать. В Александринке гимн исполнили четыре раза. Какой-то купец в партере громко рассказывал зрителям, что случилось у ворот Летнего сада. В Михайловском театре артисты французской труппы пели, и не раз, «Боже, царя храни!».
Император, перейдя из Золотой залы в Белую, принял массу представителей дворянского и городского сословий. Было объявлено, что Комиссаров удостоен чести именоваться отныне «Костромским». Санкт-петербургский предводитель дворянства граф Орлов-Давыдов в порыве верноподданнических эмоций целовал руки императора, который, кстати, несколько опешил. Высокопреосвященный митрополит Исидор, созвав клир, у решетки Летнего сада на месте покушения отслужил молебствие. Он не уставал повторять слова псалмопевца: «Господи, ты покрыл нас Твоею любовию, как щитом!»
Торжественные богослужения, обеды и прочие знаки выражения чувств не прекращались весь апрель. Графа Михаила Николаевича Муравьева, по его собственным словам, государь поставил во главе того учреждения, которое должно служить к открытию злого умысла и преступника. Общество встретило назначение Муравьева с одобрением. Катков в Москве считал, что выстрел произвели поляки и что Муравьев обязан добраться до самых корней, с тем чтобы навсегда вырвать их.
— Но почему поляки? — спрашивали поляки русской ориентации. — Почему не англичане?
Дворянское собрание Санкт-Петербурга объявило, что Осипа Иванова Комиссарова надобно внести в родословную книгу как человека, служившего орудием Провидения. Светлейший князь Паскевич поручил Орлову-Давыдову прилюдно обнять и облобызать Комиссарова. Владимирская губерния решила выделить герою восемьсот десятин отличной пахотной земли. Почти сотня писателей и редакторов различных печатных органов отправили приветственное письмо императору. В Английском клубе самый знаменитый из ныне живущих русских поэтов Николай Алексеевич Некрасов воспел Комиссарова в возвышенных стихах:
Некрасов в порыве более расчетливых чувств принес царю-освободителю благодарность от всего русского народа. Не очень верный друг Пушкина и долголетний — напомню — поклонник и приятель покойного министра иностранных дел Карла Васильевича Нессельроде князь Петр Андреевич Вяземский тоже сложил гимн в честь Комиссарова:
У князя стихи получились лучше, чем у Некрасова, но не потому, что он любил царя больше, а потому, что владел стихом изощреннее, чем Николай Алексеевич — певец русской боли и печали, любимый поэт Ленина и известный потрошитель «карасей» за карточным столом.
