Русские ряды редели, как и в иные времена, когда надвигались тяжкие испытания. Судьба будто экзаменовала Россию, будто вопрошала: сколько горя выдержишь и не согнешься? Юрий Самарин мог выразить мысль свежую, неординарную, не похожую на то, что говорил Иван Аксаков или кто-либо из тех, кого затронула балканская драма. Самарин умер среди немцев, в Берлине, «архинемецком», по выражению Константина Петровича, городе, в одной из клиник, пользующейся отменной репутацией, не ведая, что столица Пруссии вскоре станет свидетелем унижения Петербурга, как бы подчеркнув напрасность принесенных жертв.
Тихое поскрипывание сапог у порога заставило Константина Петровича оторвать взор от листа бумаги: в который раз он перечитывал холодные слова рескрипта, подписанного бывшим воспитанником, но составленного, безусловно, в канцелярии Витте.
— Ваше превосходительство Константин Петрович, — еле слышно произнес Егор, очевидно, чтобы не испугать и одновременно показать, что власть в империи еще не отменена, — беда! Опять движется толпа разбойников с флагами и лозунгами. Ваше превосходительство, Екатерина Александровна велела передать, чтобы вы шли наверх. Неровен час, опять начнут бить стекла и рваться в двери! Ведь так каждый раз! Позавчера рвались, пока наряд не подъехал! Очень просим, ваше превосходительство! Прислуге будет спокойней! Ради нас, ваше превосходительство!
Константин Петрович усмехнулся: он прекрасно изучил характер верного слуги, а швейцар думал, что лучше его никто не разбирался в мыслях и настроениях обер-прокурора. Перед толпой — орущей и беснующейся — Константин Петрович ни за что не спасует, но, чтобы оберечь население нарышкинского палаццо, он готов и на большее. Кто защитит родных и сотрудников, если с ним что-либо случится? Да их на части разорвет сагитированная чернь! Он вспомнил участь многих обитателей древнего Кремля, уповавших на собственный авторитет и не пожелавших отступить перед разъяренной массой. Как поступили с Артамоном Матвеевым стрельцы!
— Войной идут на нас, ваше превосходительство! Настоящей войной! Какой срам, какой срам! — И Егор, мелко заморгав, опустил глаза.
Слова швейцара напомнили не о недавней войне с японцами, а почему-то о той давней — с турками, с Сулейманом-пашой, а главное — с Великобританией и Австро-Венгрией, потому что именно они стояли за спиной турок. Константин Петрович подумал, что швейцары умный и наблюдательный народ, а в русской литературе о них нет ничего хорошего — одни насмешки!
Он тяжело поднялся, резко отбросив ни в чем неповинное кресло, в котором провел столько счастливых часов, отдаваясь любимым занятиям — чтению древних рукописей или редактуре «Всеподданнейших отчетов обер-прокурора Святейшего синода по ведомству православного исповедания». Что это были за отчеты! И на отчеты они не походили! Каждый — без преувеличения! — поэма цифр и фактов в сопровождении глубокомысленных рассуждений и обоснованных выводов, не без стилистически отлитых фрагментов настоящей деловой прозы. Безукоризненная статистика радовала сердце.
Он так думал вопреки заушательской критике и был ближе к истине — почти у ее порога. Удивительно, что до сих пор бесценные документы по-настоящему не прочитаны и не используются в исследовательских работах. В Ленинской библиотеке они стоят на полках как новенькие, без помарок, точек и галочек, всегда свидетельствующих о тщательной проработке материала. Я лично знакомился с ними, поражаясь добросовестности автора, фундаментальности изложения, а главное — невероятной убежденности в том, что отчеты кому-либо понадобятся.
Константин Петрович задержался на последней ступеньке лестницы, стараясь, чтобы лицо приняло обычное суховатое выражение: невозмутимая уверенность и некая ироничность — никогда иначе он не противостоял угрозе. «На Шипке все спокойно!» — дважды повторил он запавшую в память неправдивую фразу, долетевшую из глубины лет. Он хорошо знал, что творилось на Шипке, глубоко понимал сложившуюся там обстановку, хотя и в молодости не носил военного мундира и не участвовал ни в каких войнах. По сути, он не желал, чтобы Россия вступала в Балканскую войну, и имел к тому основания.
Он вдруг решил вернуться в кабинет за вспомнившейся книгой и, возвращаясь, услышал рев толпы. Подойдя к зашторенному окну, он разобрал отдельные возгласы:
— Да здравствует Витте! Да здравствует свобода! Долой великого инквизитора! Долой черного папу!
И опять стекло пропустило чей-то охрипший крик:
— Да здравствует Витте!
