Константин Петрович быстро отыскал нужный томик и направился к двери. Беспорядочно вспыхивающие человеческие воспоминания также неуправляемы, как и месиво из людей, остановившихся возле нарышкинского палаццо на Литейном. Их невозможно прогнать, осадить, оттеснить, они копошатся в сознании, мечутся, наслаиваются, картинки пережитого сталкиваются, гаснут, не желая соблюдать хронологию и поддерживать строй. Воспоминания как бы охвачены революционным безумием. Им придает строгую форму лишь словесное выражение. Если высказать — пусть торопливо! — то, что мучает сейчас, возможно, образы, хаотически вспыхивающие в мозгу, как зарницы, не будут причинять столько страданий.
Он открыл дверь в комнату Екатерины Александровны, отослав Егора вниз, и ласково произнес, заглядывая в глаза жене, сидевшей в кресле:
— Катя, я сейчас вспоминал нашу поездку в Мариенбад.
Екатерина Александровна ласково взглянула на Константина Петровича и ответила:
— Ты сейчас думал о войне, а не о целебных водах.
Константин Петрович замер, пораженный ее проницательностью. Она усмехнулась.
— Я вовсе не так догадлива, как тебе показалось. У тебя в руках книга Мещерского с закладками.
Но в шкафу хранились в одинаковых переплетах и прочие книги Мещерского, и тоже с закладками, — вовсе не о войне! Правда, в отчете о поездке в Сербию закладок было погуще. Ему нравился ранний роман Владимира Петровича «Один из наших Бисмарков», и он иногда перечитывал фантастические приключения графа Ивана Александровича Обезьянинова. Иван Александрович! Не собезьянничал ли Мещерский у Гоголя? Что-то в Обезьянинове все-таки было от Хлестакова. А написан между тем остро, самостоятельно и узнаваемо. Судья Крокодилов, любитель обедов и сочинитель речей Зубенко, полицеймейстер Перепонтьев. Диалог легкий, скользящий, характерологический. Жизелла — легавая собака — кличку получила в честь любимого балета. Какие-то кусочки прозы Мещерского врезались в память. Вот как, например, выглядит представление чиновничества: ничего не возразишь — славно! «Граф дал руку только председателям палат и начальникам частей, директору гимназии не дал руку, по личным соображениям, а поклонился через пристукиванье ног, потом пожал руку предводителю, а председателю управы сделал поклон не ногами, а маленьким, чуть заметным изгибом спины, тоже из политических соображений…» Сколько лет прошло, но воспроизвелось в памяти без заминки и наверняка безошибочно. Сколько таких представлений повидал на своем веку сам Константин Петрович! Ни дать ни взять — точно срисовано с Валуева. Граф — отвратительное создание русского чиновничьего мира. Способность к иронии у Мещерского отнять нельзя. Удар нанесен метко! Конечно, Мещерскому далеко до Гоголя или Достоевского. Он слишком увлекался французской прозой. Но разве дурно изображена сцена заказа обеда повару Зубенко? Блестящая картинка! Суп-крем а ля Мадагаскар! «А нельзя ли хорошей кулебяки? — заметил один из помещиков, потирая себе ручонки». И далее прекрасно и очень смешно: «После долгих прений решено было избрать блюдо из третьего меню, под названием пьес де во, или телятина а ля женераль. А когда один из господ заметил, что и в слове «женераль» может быть намек, не совсем благонамеренный: от сочетания слова «телятина» с словом «генерал», — и что притом его сиятельство генерал, тогда опять возобновились прения, кончившиеся тем, что повар предложил вместо женераль — бешамель, и дело уладилось. Таким образом часа полтора длилось обсуждение in corpore вопроса о меню».
Что происходило с графом Обезьяниновым во вверенной ему области Комарино, свидетельствовало: Мещерский, несмотря на весь аристократизм и петербургский стиль, знал русскую жизнь не хуже тех, кого мы привыкли считать классиками. Чего только стоит описание камаринской земли! А мысль графа, пришедшая в голову во время путешествия в карете, по своей глубине не имела себе равных: «Есть ли между мухами начальники и подчиненные или нет?»
Да, много хорошего было у молодого Мещерского! Чудесно вылеплен исправник, столкнувший мужика с телегой в ров. Сломав транспортное средство и совершив молодецкий подвиг, он освободил дорогу для кареты графа Обезьянинова. А князь Мироволин, посланный графом ревизовать тюрьму: ватерклозеты, запах, камеры, больницу! Везде видения неутешительной жизни. Мироволин докладывал об ужасном состоянии тюрьмы на французском языке. Остро, остро! Ничего не оспоришь! И правдиво!
Эпопея Обезьянинова завершилась печально. Новый роман о том же герое «Граф Обезьянинов на новом месте» арестовали, и он долго лежал под печатями в цензурном комитете. Министр внутренних дел Лев Саввич Маков, впоследствии уличенный графом Дмитрием Андреевичем Толстым во взяточничестве и покончивший жизнь самоубийством, представил книгу Мещерского в Комитет министров. Константин Петрович, рассказывая нашумевшую в правительственных кругах историю Жене, иронизировал:
