Мария намочила грифельную доску водой и попыталась, как в зеркало, рассмотреть себя. Семь дней карцера! Изменилась до неузнаваемости. С запавшими глазами. С тонкой ниточкой губ. С худенькой шеей. Со свалявшимися волосами. Да и самочувствие преотвратное. Тошнота. Кружится от слабости голова. А главное — эти миллиарды огненных искр, которыми заполняется пространство, как только она закрывает глаза в темноте. Так неприятно! Словно рассыпаны вокруг тебя яркие звездочки, а ты из темного мрака не в силах выдержать их холодный блеск. Не в силах! И скорее стараешься разомкнуть веки, чтобы обрести ощущение реальности. Так и до безумия можно дойти. Она даже советовалась с врачом. Против ожидания, тюремный врач Иван Александрович оказался весьма неплохим человеком. К арестованным относился с сочувствием и выступал против беззакония. Прекратились избиения, которыми так славилась уфимская тюрьма, при голодовках, объявляемых политическими, он старался оказать поддержку. Когда Эссен доставили в острог и она объявила голодовку, то врач, придя ее навестить, признался в разговоре: давно бы бросил все и убежал без оглядки к черту на кулички, да чувство долга не позволяет. Как многие интеллигенты, он сетовал, что нет сил на большее, что его запугали репрессии и беззакония, которые обрушиваются на каждого поднявшегося на царя.
И в этот день он зашел в камеру с обходом.
— Голодаете, Анна Ивановна... — Доктор присел на корточки, вынул из кармана часы и, недовольно взглянув на надзирателя Степанова, принялся считать пульс. — Да-с... Сердечко ваше радости не доставляет. Вегетативный невроз: и руки потные, и пальцы холодные, и тошнота. — Вид у Ивана Александровича был горестный. Брови сошлись у переносья, и в глазах тревога. — Положение серьезное — скрывать правды не буду. Таете на глазах, словно сказочная снегурочка. Нужно бороться хотя бы за передачи с воли. Организм истощен до крайности, и его необходимо подкрепить. Значит, передачи...
— У меня никого нет в Уфе. Я не местная... Схватили у сестры и почему-то привезли в забытую богом Уфу... Запрещение передач меня не напугало, как и запрещение свиданий. — Эссен лежала на полу, не в силах поднять голову. И усмехнулась: в камере ни стула, ни койки...
— Ну, не так-то вы просты, голубушка. И ходить к вам есть кому, и о передачах имеется возможность позаботиться... Только не хотите на след наталкивать. Ценю ваше благородство: зачем подводить под монастырь людей? А что делать? Не будет масла, яиц, молока — заработаете чахотку... Не будет светлой сухой камеры — ревматизм. На мои реляции начальник тюрьмы внимания не обращает. Кстати, он до сих пор сетует, что не подвел вас под военный суд в назидание всем. Может быть, следует его попросить?! — Голос у врача неуверенный. — Что ж? Положение критическое. Плюньте на принципы и сделайте вид, что запросили пардону...
— В следующий раз я вас попрошу покинуть камеру и объявлю бойкот... Да, да... Политические бойкотируют фельдшера, который вызвался вместо вас присутствовать при смертной казни. Эта темная личность, кроме гадливости, ничего не вызывает. Но если еще раз посмеете делать недопустимые предложения, то и с вами перестану разговаривать... И раз и навсегда... — Эссен провела рукой по воспаленному лбу и закашлялась. — У меня стойкие принципы, и сумею защитить себя как личность. Вряд ли начальство захочет, чтобы от голода в тюрьме умерла политическая. Побоятся... Начальство лучше врача определяет состояние больного и, когда увидит, что промедление с отменой санкций опасно, тогда и снимет. Думают, что подобным манером можно меня или испугать, или образумить...
Губы ее насмешливо вздрогнули.
— В вашем положении не философствуют и не шутят! — возмутился врач. — Напишу еще раз докладную, указав на опасность нахождения в подобных условиях... Да, пребывание в сырой яме без горячей пищи, молока, яиц чревато последствиями.
Врач гневно взглянул на надзирателя Степанова. Нет, каким же нужно было быть недалеким, чтобы жарким днем, когда на небе ни облачка, приходить в камеру, надев для франтовства сапоги с новыми калошами?! Не попрощавшись, ушел.
Эссен сочувственно смотрела ему в след. Зря рассердился на дядьку Степанова. Такие, как Степанов, скрашивают тюремную жизнь. Ох, как их немного! В реальности один дядька Степанов да врач. Именно эти два человека и делают возможной жизнь в тюрьме. И сегодня дядька Степанов небось что-то принес. Вот и стоит, переминается. Как только закрылась дверь, дядька сразу сменил выражение лица. Вместо сонного и тупого — участливое и живое.
— Вся тюрьма за тебя, девка, изболелась. Политические из двадцатой и тридцать шестой камер объявили также голодовку. Требуют твоего перевода на обычный режим. Голодают третий день. Десять человек! Смекай, голубушка. На одну голодовку начальство внимания не обратит, а на десять... — Надзиратель присвистнул и многозначительно покрутил головой. — Испужались... Денег-то никому не хочется отваливать.
— При чем здесь деньги? — удивилась Мария, внимательно следя за ходом рассуждения надзирателя.