– Он говорит, ты истинное сокровище для революции. Заходи. Это наша с младшей сестрой комната. Сестра сейчас у тети. Она наверняка не стала бы возражать, если бы я дала тебе что-нибудь поносить. – Лючия изучала содержимое платяного шкафа. – Например, вот это?
Я взглянула на платье – бледно-голубой хлопок, и легко сойдет за мое собственное.
– Очень красивое. Если ты действительно не против…
– Конечно, не против! Это самое малое, что я могу для тебя сделать, моя героиня. Бери, а я пока нагрею воду, и ты вымоешься. И свое платье оставь, хорошо? Я его выстираю и верну.
Какая она была добрая, Лючия. Мне до сих пор страшно стыдно за то, что ей пришлось пережить из-за нас с Давиде.
Оставшись одна, я вымылась и надела голубое платье, а свое собственное повесила на спинку стула. Лишь сняв белый платок, чтобы убрать его в ранец, – я и так изрядно рисковала, появляясь в нем то тут то там, – я обнаружила, что ранца со мной нет. Наверное, я в суматохе забыла его в церкви. У меня мелькнула мысль сбегать за ним, но я решила, что за ночь с ним ничего не случится. Гораздо важнее явиться домой, к родителям, до темноты. Я сложила платок, сунула его в карман и стала спускаться.
Лючия, стоя на кухне, помешивала что-то в огромной кастрюле. Скорее всего, она варила такую же простую похлебку, какая бывала и у нас на столе, но варево в кастрюле Лючии пахло гораздо вкуснее. Лючия улыбнулась мне:
– Не хочешь перекусить? Ты, наверное, умираешь от голода.
– Нет, спасибо. Мне правда пора домой.
– Ну ладно. Счастливо добраться. Энцо вернулся из Санта-Марты, так что мы теперь наверняка будем часто видеться. Приходи как-нибудь, поужинаешь с нами.
Я еще раз сказала «спасибо» и вышла в теплый вечерний воздух. На следующем углу чья-то сильная рука схватила меня за плечо. Я резко повернулась, готовясь дать отпор, и увидела, что на меня сверху вниз смотрит отец. В другой руке отец держал мой ранец.
– Папа…
– Идем-ка.
Отец схватил меня за руку и чуть ли не поволок по улице к дому. Мне пришлось бежать, чтобы поспеть за ним. Когда мы вошли, из-за закрытой кухонной двери до нас донеслись смех и радостные голоса – Акилле, Энцо и мамы. Отец, подгоняя тычками, прогнал меня по коридору в заднюю комнату, захлопнул за собой дверь и швырнул ранец на пол.
Видеть отца таким разъяренным мне еще не случалось.
– Я пошел в церковь, искать тебя. – Тихий голос не обещал ничего хорошего. – Я тревожился за тебя. Бои уже прекратились, но тебя все не было, вот я и пошел в церковь – мать сказала, что ты там, в укрытии. И что же я там нашел? Не укрытие, а морг, и какой-то странный молодой человек начинает мне рассказывать, как ты всех спасла.
– Папа, я…
– Я велел тебе не лезть в партизаны. Я велел тебе держаться от них подальше, а ты обманула нас с матерью и встряла бог знает во что. Посадить бы тебя под замок до конца жизни.
И он продолжил в том же духе: какой позор я навлекла на семью, какой опасности всех подвергла, как безответственно распорядилась свободой, которую они с матерью мне предоставили, как будет страдать мама, когда узнает о моем проступке, – и впредь никакой школы, никаких приятелей, а о книгах я могу и вовсе забыть. Произнося свою речь, отец нависал надо мной, и я понимала: он ждет, что я испугаюсь.
Но я разучилась бояться. Довольно меня запугивали немцы и фашисты, а уж собственному отцу меня и подавно не запугать. Поэтому я дождалась, когда он остановится передохнуть, и сказала, что он, конечно, может посадить меня под замок и не пускать в школу, но тогда я буду целыми днями болтаться по дому и одним своим видом напоминать ему, что я ему врала, причем не единожды, а каждый божий день, врала почти год.
– И мама тоже узнает, – прибавила я, – потому что я все ей расскажу. Расскажу все без утайки, мне терять нечего. Только представь себе ее страдания.
Последовало долгое молчание. Такой холодности в отцовских глазах я еще не видела, она граничила с ненавистью. Наконец отец сказал:
– Отлично. Делай что хочешь.
После чего повернулся и вышел.
Я рассматриваю лист бумаги, лежащий на столе рядом с ноутбуком.
– Можно я проверю, правильно ли я все записала?
– Разумеется.
Амбра делает глоток кофе и снова садится, глядя на меня. Я допиваю чай и откашливаюсь.
– Ладно. Итак. Поскольку мы с Дунканом будем разводиться по шотландским законам, я могу подать на развод по причине… недолжного поведения. Год раздельного проживания, если я смогу склонить его к разводу. Два года раздельного проживания – если не смогу. Супружеская измена, если я обнаружу, что он спал с кем-нибудь еще. Подождите. А если я спала с другим человеком, это считается?
– Только в случае, если Дункан сам захочет подать на развод.
– Черт. Это как-то слишком в лоб.
Амбра пожимает плечами:
– Такое вполне может случиться, если вы влюбчивая натура. В Англии некоторые пары специально ждут, пока кто-нибудь из супругов не начнет новые отношения, и тогда другой подает на развод. Однако в вашем случае придется подождать всего год с общего согласия, так что нужды в адюльтере нет.
