Марко стаскивает с себя пиджак, явив миру рубашку, практически не запятнанную потом. Везет же. Я прижимаю руки к бокам, чтобы скрыть пятна под мышками, и напускаю на себя беззаботный вид.
– Похоже, у тебя выдался тяжелый день, – замечаю я.
Рядом с нами возникает Микеле – он принес второе меню.
– Да уж. Что пьешь?
– Домашнее вино. По-моему, санджовезе.
– Отлично. Можно заказать графин? – обращается Марко к Микеле. – Или даже бутылку? И воду без газа. Спасибо. – Марко откидывается на спинку стула и корчит гримасу. – Может, надо было соломинку попросить? Ты чего?
Я соображаю, что смотрю на него в упор.
– Извини. Я просто… Ты так легко переходишь с языка на язык, даже когда на взводе. Удивительное свойство.
– Просто привык. Я ведь каждый день это делаю, весь рабочий день. И ты так сможешь.
– Посмотрим. У тебя, значит, был нервный день. Сочувствую.
– Вообще говоря, жаловаться не на что, но…
– Расскажи?
Марко вздыхает:
– Слушай, я не могу посвящать тебя в подробности конкретных дел, просто скажу так: все мои клиенты сейчас в одной и той же ситуации.
– В моей.
– Да. Хотя далеко не все такие дисциплинированные, как ты. Зато некоторым кажется, что они единственные в мире, кто хочет перебраться в Италию. А еще они считают, что они мои единственные клиенты. И им надо, чтобы все было сделано
– Знакомый типаж, – замечаю я.
– Да?
– Да. Например, моя матушка. Всякий, кто имел с ней дело, ходит потом с затравленным взглядом. С парикмахершами она обращается как с туалетной бумагой. Хотя, по-моему, с туалетной бумагой обращаются лучше.
Марко фыркает:
– Примерно так и есть. Выбрала что-нибудь?
– Наверное, я буду брускетту, а потом стейк с картошкой.
– Это правильно. Я возьму то же самое. А ты пока расскажешь, как продвигаются изыскания. Отвлечешь меня от скучных рабочих мыслей.
За брускеттой я рассказываю Марко о письмах Акилле.
– Пока только треть прочитала. Но теперь дело пошло живее, я надеюсь дочитать все за пару недель. А потом переведу места, которые кажутся мне подходящими для книги.
– И когда только Акилле успел написать столько писем, – удивляется Марко. – Им с твоей бабушкой выпало не так много времени.
– Да просто ему было что рассказать. И потом, он ведь вечно куда-то уезжал, участвовал в гонках, а бабушка не всегда могла сопровождать его. Но даже когда могла…
Марко улыбается:
– Мне почему-то кажется, что сейчас последует какая-нибудь душещипательная деталь.
– Нечего насмехаться над Акилле. Но да, деталь есть. Каждый раз накануне заезда он писал бабушке, что любит ее. Мне кажется, для него это было нечто вроде ритуала.
– Ого. Читатели будут рыдать.
– Надеюсь. Но ты только представь себе, что он чувствовал. Вот встретил ты человека и очень скоро понял, что вы с ним или с ней рождены друг для друга, что это твоя любовь. И ты хочешь, чтобы она или он знали об этом, тебе невыносима мысль, что ты умрешь, не сказав о своей любви хотя бы еще раз. – Кажется, я пью слишком быстро. Отодвинув бокал, я принимаюсь сосредоточенно укладывать нож и вилку так, чтобы они лежали на клетчатой скатерти симметрично.
– Да, – говорит Марко. – Только представь себе.
Приносят стейки – с корочкой на боках, присыпанные крупной солью. Я подхватываю на вилку кусочек картошки и отправляю в рот. Как всегда, безупречно: хрустящая сверху, мягкая, в меру посоленная. Я разрезаю стейк, и он тоже оказывается что надо, темно-розовое мясо истекает соком. Не успеваю я насадить кусочек на вилку, как Марко спрашивает:
– Ну а как у тебя дела?
– Отлично. Завтра у меня интервью с Розой Леньи – я тебе рассказывала. А так я занимаюсь письмами. – Я сую мясо в рот и жую, старательно глядя в тарелку и кожей чувствуя взгляд Марко.
– Как дела у Акилле, мне уже известно, – говорит Марко. – Я спросил, как дела у тебя.
– Тори?
– Да у меня ничего интересного. – Я вымученно улыбаюсь. – Рассказывать совершенно не о чем.
– Пусть так. Но ты же помнишь, что если тебя что-то угнетает, я всегда готов тебя выслушать?
– Помню.
– Вот и договорились. – Марко улыбается мне в ответ.
