Ее мир был герметичный, как мандарин, абсолютно простой и невероятно сложный. Днем на заводе она слушала, как маленькие белые мыши лущат зерна, чтобы добраться до ядра. Она и сама пыталась докопаться до сути, думала, может ли быть так, что слышимые звуки – это только различимая часть намного более красивых вибраций. Сможет ли она когда-нибудь услышать шум растущей травы, или он так и останется ее тайной. Еще она думала, как звучал бы черный железнодорожный мост, сложенный пленными немцами после войны. И как говорил бы завод, множество раз перестроенный заново с тех пор, как был возведен купцом по фамилии Зазыкин в новообретенном имении Камерсталь в 1880 году.
Тогда в усадьбе жили одиннадцать мужчин и девять женщин, включая двух разнополых близнецов. Все они получили работу; со временем вокруг завода образовался поселок. К этому моменту многое поменялось, но Альфие нравилось думать про завод как про герметичную капсулу. Иногда в коридорах она слышала голоса первых мужчин и женщин.
Гул в ушах был такой сильный, что лишил Альфию прежней тонкости слуха.
– Ты пришла, – сказала ей Марина, и она услышала только слова.
Альфие казалось, что, если станет рассматривать Марину и то, что ее окружает, она не сможет как следует сосредоточить внимание на слушании. Поэтому она перебросила ноги на другую сторону скамейки. Плечи – у той и другой левые – легко касались друг друга. Темнота – еще один источник отвлечения, так что Альфия не закрывала глаза, а наблюдала ленивый танец подвешенных на веревке простыней.
Они сидели во дворе дома, где жили Маринины родители, а раньше жила Марина. Альфия никогда здесь не была, пока они вместе учились. Она надела розовое платье с фотографии и улыбалась так же, как мама, но внутри у нее была странная тревога, рожденная то ли непрекращающимся свистом в ушах, то ли чем-то другим, что опознать не так просто.
– Ты не думала в город или еще куда-то? – спросила Марина.
Бестолково зависла в небе маленькая ссохшаяся стрекоза со слюдяными крыльями, потом метнулась наискось, задев собой воздух. Альфия увидела ее, но не услышала.
– Просто не понимаю, как ты можешь работать на этом заводе. – Молчание Альфии придало Марине смелости. – Сколько ты там уже, лет десять? Это же с ума сойти можно.
Марина говорила то же, что и все остальные. Марина, которая, заливаясь смехом, выгоняла из-под юбки залетевшую туда ласточку. Марина, которая верила, что, если долго смотреть на лютики, можно ослепнуть, и заговорщицки цокала каждый раз, когда видела желтые цветы. Марина, которая находила в осоке молодые побеги сергибуса и звучно, как зверек, впивалась в них белыми зубками. Марина, которая в темном тоннеле однажды крикнула: «Мы будем всегда!»
– Можно сойти с ума, – как под гипнозом повторила Альфия. Она захотела взять Марину за руку и бежать вместе к реке, чтобы трава хлестала голые лодыжки и бабочки взлетали, испуганные резвым бегом. На секунду ей показалось, что она слышит заблудившийся в ветвях и зарослях девичий смех, но он тут же сменился ненавистным свистом.
Они больше не говорили, и Марина, озябшая и ссутулившаяся, пошла в дом, потому что ее зачем-то позвал муж. Альфия смотрела на них через окно: рама сфокусировала и сконцентрировала цвета, но звука не было, и все это напоминало немое кино или, скорее, фотографию, снимок, найденный на дне сундука с памятными вещами. Когда-то они имели магическую силу, а теперь значат не больше мертвой мухи между оконными рамами.
В детстве Альфию интересовало, что порождает жужжание мухи – хоботок или ее крылья. Иными словами, чем является это жужжание – голосом или шумом? Подолгу наблюдая за мухой, она всякий раз настораживалась, когда та затихала. Словно в этот момент сама муха слушала Альфию.
Страшно хочется пить. Альфия тянется к поилке и делает три больших глотка. Теплая вода лижет сухое горло. От удовольствия Альфия жмурит маленькие красные глазки.
В темноте каждый звук становится отчетливее. Шум – цепочка событий. Гудок ночного поезда разносится над рекой; встревоженные птицы мечутся в камышовой траве; рельсы поют; колеса, ударяясь о зазоры между рельсами, рождают стук, без которого невозможно представить движение поезда; камни – малиновый кварцит, – задетые этим стуком, по одному падают в воду; ровными кругами вода набегает на темный край земли и растворяется в ней. Звуки наслаиваются друг на друга, и каждый стирает предыдущий, пока не остается только мучаемый Альфию свист. Он проникает в нее и растекается внутри. Наполненная этим звуком, она просыпается.
Сначала Альфия долго ворочалась в кровати, куталась в одеяло, засовывала голову под подушку – пыталась спрятаться от навязчивого свиста. Совсем как в тот морозный день, когда во дворе трубил похоронный оркестр. Это не помогло. И тогда она решилась прислушаться к проклятому звуку, тем самым им овладев.