Альфия непроизвольно отвела пальцами светлый локон, заслонивший раковину маленького уха.
– Может, вселенная все время звучит, но мы ее не слышим. Ну, потому что это базовый звук. Звук, в котором мы родились. Мы к нему слишком привыкли. А ты почему-то нет. И может, в этом главный прикол: не привыкать к вещам и всему остальному так, чтобы перестать это замечать.
Простившись с Валерой, Альфия отправилась в сад. Ночь отступила, и небо полыхало не хуже торфяников. Разбуженные цветы покрылись каплями воды. Бархатистые лепестки дрожали под их тяжестью, клонились к земле. Качнувшись, розовый тюльпан обронил лепесток, но тот застыл, повиснув в воздухе. Время остановилось, и все замерло, и даже Альфия не слышала ничего, кроме тишины.
Первые дни августа тягучие, вялые. Днем лечишь раскаленное тело купанием в зацветающей воде, ночью – примочками холодных простыней и все равно просыпаешься больным. Лежишь и не можешь пошевелиться, прислушиваешься, а вокруг тяжкая душная тишина, и горло сжимается от молчаливого крика, а на губах, в ноздрях, в легких – вездесущая черная гарь.
Дождей не было сто дней, и поселок стоял занавешенный дымом. Огонь не подступал близко – торф горел под землей, – но страх не уходил… Только пижма пахла громче и острее дыма. Из всех августовских цветов она цвела сильнее других – так ярко, что больно смотреть.
Утром Кира отправила Женю на речку стирать, и, толкая перед собой тачку со скрученным в рулон паласом, он представлял, как нырнет с гнилых мостков в медленную воду.
Той ночью Женя проснулся от скрипа оконной рамы, а когда открыл глаза, увидел отделившееся от форточки темное пятно, которое двинулось к нему. Он хотел вскочить, но тело не слушалось и из немого горла не выходило ни звука, сколько ни кричи. Пятно вытянулось в фигуру – тогда он увидел ее отчетливо. Она обошла кровать и приблизилась к изголовью. Грудь сдавило так, что теперь Женя не мог даже дышать. Фигура начала медленно наклоняться… Он слышал ее запах горелой проводки, чувствовал на щеках теплый воздух, который она выдыхала. Сколько это продолжалось, неизвестно, он очнулся весь в поту, мыча что-то бессвязное, и Кира гладила его по голове. Когда утром она спросила про сон, Женя не стал говорить, что все было взаправду, – даже от мысли об этом ему делалось страшно. Страшнее даже, чем биться в конвульсиях под смех одноклассников, когда тебе сдавили горло шарфом. После этого, по крайней мере, ободряюще хлопают по плечу и записывают в герои – до следующей перемены.
На берегу Женя бросил тачку и снял кроссовки. Трава была прохладной и скользила под пятками. Расставив ноги по ширине плеч, он уставился на свои пальцы – белые, странно вытянутые – и смотрел на них до тех пор, пока ему не начало казаться, что это не его, а чьи-то чужие ноги. Он часто рассматривал себя в последнее время. Еще недавно взрослые говорили, что он красивый, но только теперь Женя понял, что значит это слово, вдруг осознав свою некрасивость. Он видел себя в зеркале школьного туалета: на лбу торчат расчесанные до кровавых рытвин прыщи, косматые волосы жирно блестят, а ведь он мыл всего два дня назад! То ли дело Данька Мохов – у того лицо ровное и чистое, а волосы подстрижены в аккуратное каре… Вот же повезло параше!
Женя потянул правый носок, и в желобок между большим и вторым пальцем проскочила дрожащая травинка. По спине скатился пот, и Женя машинально дернулся, будто между лопаток у него извивалась противная гусеница. С отвращением он стащил футболку. В мелкой заводи гнили водоросли, торчали куски ржавой арматуры, но все казалось ему чем-то другим.
Расстелив ковер на стертых досках, он достал из тачки пластмассовое ведро, кусок вонючего коричневого мыла и щетку. Потом зачерпнул спелую воду и плеснул под ноги. Наблюдая, как багровеют красные ромбы, сел на корточки, затем качнулся, плюхнулся на задницу, совершенно обессилевший рухнул на ковер и уснул.
Когда он открыл глаза, над ним колебалась тень, в носу щекотало. Недовольно сощурившись, Женя сложил ладонь козырьком, чтобы разглядеть, и тут же широко, до рези в деснах, улыбнулся. Это была Надя.
Зажав в пальцах стебелек мятлика, девушка мерно водила им по мальчишескому лицу.
– Петушок или курочка?
Все еще улыбаясь, Женя попробовал выхватить у нее стебель, но, осоловелый, промахнулся. Потом приподнялся на локтях:
– Ты как здесь?
– Как, как, купаться пришла. Речка же, – пожала плечами Надя, и мятлик полетел в воду.
На Наде была футболка и легинсы до колен. Они были из одного комплекта, синие, как пламя спиртовой горелки, которую им единственный раз показывали на уроке – в день самоуправления, когда безразличную химичку подменяла старшеклассница. До тех пор они даже не знали, что в школе есть какое-то оборудование. Надя подвязала футболку, обнажив над резинкой штанов белый треугольник живота. Потом, будто только и искала, чем себя развлечь, по-хозяйски взяла ведро и зачерпнула воду:
– Ну?