Простите, что я, не зная вас, пишу «дорогая». Но вы действительно мне дорогая, очень дорогая. Я прочел в «Комсомольской правде» очерк «Напряжение», в котором рассказывалось о вас, о вашем героическом, напряженном труде, о том, как вы, совсем молоденькая девушка, тоненькая, как тополек, совершаете чудо на своем тракторе, выполняя за смену по две-три нормы.
Думая о вас, Машенька, я вспоминаю свою родную землю, которую сейчас топчут сапоги ненавистного врага. О, как я ненавижу злобного врага. Я не знаю, где моя семья и что с ней. Родной город оккупирован врагом…
Знаете, Машенька, становится особенно хорошо, когда чувствуешь, что за тобой стоят стеной и работают так, чтобы скорее общими силами побить врага. Вы ведь тоже проявляете храбрость. Ваша работа на тракторе — это та же боевая вахта, та же высота, за которую мы бьемся здесь, на фронте.
Я буду очень рад получить от вас письмо. И если у вас будет такое желание, напишите мне о себе, о своей бригаде, о комсомольских поручениях, что выполняете вы, — да все, что вы напишете в своем письме — мне будет интересно и дорого. До свидания, дорогая Машенька, желаю вам большого, большого счастья.
Лейтенант-танкист И. В. Бугров. Полевая почта № 1658».
Маша кончила читать и вдруг заплакала, схватила письмо и убежала от нас.
Несколько минут мы сидели молча. На вас произвело сильное впечатление сознание того, что там далеко, на фронте, где огонь и смерть, наш труд и наши успехи согрели воина, мужественного солдата, дравшегося насмерть за нашу Родину.
Потом Нюра Анисимова вскрыла второй треугольничек и прочитала вслух:
— «Тов. Гармаш, поздравляю вас и всю вашу бригаду с победами на трудовом фронте. Фронтовики надеются, что вы удержите Красное знамя ЦК ВЛКСМ. Мне хотелось коротко рассказать о том, как наши бойцы защищают вас, наших сестер и дочерей, как они защищают любимую Родину.
Наша часть уничтожила не одну сотню фашистских мерзавцев. Только в одном бою она прекратила существование одного немецкого полка. Убитых на поле боя осталось 830 солдат и офицеров. Зимой освободили более 200 населенных пунктов и продвинулись вперед на 300 километров. За время боев у нас стал 31 орденоносец.
Ваш героизм в труде, тов. Гармаш, воодушевляет и зовет нас к новым победам. Передайте привет от фронтовиков-рязанцев всем вашим подругам и товарищам по работе».
Мы вскрываем письмо за письмом и читаем:
«Мы, моряки Краснознаменного Балтийского флота, стоим на охране города Ленинграда. Девушки, знайте, что пока льется в наших жилах кровь, мы не отдадим наш красавец Ленинград врагу. Уничтожим немецких захватчиков! А вы, наши дорогие сестры, трудитесь на полях не покладая рук. Победа будет за нами!»
Поздно вечером, возвращаясь с поля, где я была у девчат ночной смены, я увидела Кострикину. Вынырнувшая из-за облака луна осветила тоненькую, высокую фигурку Маши, прижавшуюся к березке, что росла около палисадничка нашего дома.
Я подошла к Маше, спросила, почему она не спит.
— Не могу, Даня, все думаю о Бугрове. Какой он? Неужели у него семья погибла? Фашисты извели их? А может, еще живы? А как зовут Бугрова? Наверно, Иван. И.В. Вишь, как подписал. Наверно, он мужественный, сильный — лейтенант-танкист. Все танкисты — народ особый, да? А он думает, что я комсомолка. Как написать-то ему?
— Как есть, — отвечаю я, — напиши, что, мол, я еще не комсомолка, но думаю вступить в комсомол, так ведь?
— Так. А что же еще ему написать?
— Что на душе лежит, то и пиши.
— Можно, Даня?
— Конечно.
— А у меня на душе много хороших слов, все и писать?
— Все и пиши.
— Ты иди, Даня, ложись спать, ведь завтра рано вставать, а я еще постою. Ты иди.
Я ушла. Уснула нескоро. Сон не шел. Думала о Михаиле. Когда засыпала, Маши еще не было. В окно смотрела огромная красная луна. Там у дерева, под этой красной луной, Маша думала о лейтенанте-танкисте Бугрове.
Теперь она ждала писем и получала часто, написанные одним и тем же почерком. Мы этот почерк хорошо отличали от всех других, ведь Маше писали письма очень много бойцов.
Вскоре Маша вступила в комсомол, вступила и Нюра Анисимова, так что к концу года вся наша бригада стала комсомольской.
В 1943 году, весной, когда шла посевная и мы снова боролись за гектары и работали, напрягая все силы, в это напряженное время на Машу обрушилось горе.
Я стала замечать, что она нервничает. Раза два спросила, что с ней. Она посмотрит на меня сухими глазами, нахмурит брови и недовольно скажет:
— О чем ты, Даня? — Я и замолчу, понимаю, неприятно Маше, что вижу ее переживания.
Мы все заметили, что перестали приходить Маше письма со знакомым всем нам почерком. Наверно, с танкистом Ваней что-то произошло. «Уж не убит ли?» — с тревогой думала я. Может, ранен? Он стал уже майором и орденоносцем, об этом рассказала нам Маша.
