Мы с Машей были в вагончике и ремонтировали головку блока, когда пришел почтальон и принес большую кипу писем. Почтальон ушел, а мы с Машей стали разбирать письма. Я заметила, как лихорадочно она просматривала письма, как отбрасывала все, что были адресованы ей, искала только одно-единственное, но его не было. Потом, уже не торопясь, стала рассматривать треугольнички писем, присланных ей. Вдруг она остановилась на одном. Оно было в настоящем почтовом конверте, а не свернуто из бумаги треугольничком, как обычно писали тогда с фронта.
Маша быстро вскрыла конверт, вижу — на хорошей бумаге, что-то напечатано. Она прочла, вскрикнула, страшно побледнела, посмотрела на меня испуганными, страшными глазами, хотела что-то сказать, но голос ее пресекся, она не могла выговорить ни слова. Маша прижала к груди письмо и выбежала из вагончика.
К ночной смене Маша пришла. Ее осунувшееся лицо было бледно, губы запеклись, как в лихорадке, воспаленный взгляд был мрачен. С этого дня она замкнулась в себе и ни с кем почти не разговаривала. Во взгляде ее больших глаз теперь было что-то страдальческое, отрешенное от мира.
Однажды ночью, когда началась страшная гроза и я побежала к девчатам, работавшим в поле, в ночном, Кострикина раскрылась передо мной.
Молнии то и дело полосовали небо, со страшным треском грохотал гром, дождь лил как из ведра. Мы с Машей прижались к машине и закрылись брезентовым плащом, который я захватила с собой. И тут Маша сказала мне:
— Даня, почему так несправедливо судьба распоряжается, — ты знаешь, у Бугрова семью фашисты зверски замучили. Когда город освободили, он узнал. Он должен был за них отомстить, должен, а его через несколько дней убили. У них стрелка-радиста убило и Ваню, — а водитель жив остался, он вывел танк из боя. Почему Ваня погиб? И семья вся, и он — почему? Он должен был жить, должен, Даня, должен же был, да? Ну, скажи, да? Я вот все думаю, думаю, хочу понять, почему в жизни бывает такая несправедливость?! Ты мне скажи!
— Потому, что война, Машенька. Сама война — большая несправедливость. И чтобы люди перестали гибнуть, мы должны сделать все, чтобы она скорее кончилась.
— Ты помнишь, как Ваня писал в своем первом письме? Он тогда писал: «Вы ведь тоже проявляете храбрость. Ваша работа на тракторе — это та же боевая вахта, та же высота, за которую мы бьемся здесь, на фронте». Так вот, Даня, я хочу каждый день брать высотку за высоткой, каждый день! Это для Вани, это для победы! Ах, Даня, он так хотел жить, он так ждал победы!
Маша замолкла, в это время вспыхнула яркая молния, и я увидела мокрое от дождя, смертельно бледное лицо Маши и ее темные горящие глаза. Молния погасла, грянул такой ужасный гром, что мы в страхе прижались друг к другу.
Но вернемся к прерванному рассказу, к осени 1942 года.
Как я уже сказала, мы получали очень много писем. Во многих письмах бойцы (особенно молодые) просили, чтобы мы послали им свои фотокарточки. Дуся в выходной день съездила в Рязань и сфотографировалась. Она тщательно завилась, навела «блеск и красоту» и была очень довольна, как получилась на карточке. Привезла, она их двенадцать штук и посылала только летчикам и морякам. Очень скоро у нее завязалась переписка с летчиком, Героем Советского Союза. Дуся ужасно гордилась: этой перепиской и была крепко влюблена в своего корреспондента. Он прислал ей свою фотокарточку. Снят он был накануне войны в аэроклубе. С карточки на нас смотрело озорное и приветливое лицо юноши в летном шлеме и летной курточке.
Эту фотокарточку Дуся всегда носила с собой. Бывало, работает на тракторе, — а она теперь очень старалась — вынет карточку из кармашка комбинезона и полюбуется на него, а то и поговорит с ним.
— Володечка, — скажет она карточке, — ты ужасно какой симпатичный, деликатный, глазки миленькие, а уж улыбка такая, что расцеловать хочется! — поцелует карточку, осторожно положит ее обратно в кармашек, вынет маленькое зеркальце, полюбуется и на себя, потом спрячет зеркальце и скажет мне (я частенько бывала у нее на поле):
— Хоть лопну, Даня, а полторы нормы сегодня сделаю, а ты в моем письме к Володечке черкнешь, мол, Дуся молодец, на своем тракторе по полторы нормы дает. Согласна?
— Согласна.
Как-то вечером, когда мы ложились спать и Дуся, вынув карточку, любовалась Володечкой, Нюра Анисимова спросила ее:
— А если Володечка будет ранен и ему отнимут ногу, выйдешь за него замуж?
— А как же, — ответила Дуся, — да ты знаешь, какая у нас любовь? Такую поискать надо и то не найдешь.
— А если самолет его разобьется и он две ноги потеряет, тогда как? — не унималась Нюра.
Дуся нахмурилась и долго молчала, она сопела, вертела карточку, потом недовольно ответила:
— Оставить одного, без двух ног? Возьму его.
Это Дусино представление о благородстве совпало с нашим, и мы все с ней согласились, что иначе никак нельзя поступить. Дуся оживилась.
