Рецензируя лондонскую постановку в Hollywood Reporter, Стивен Далтон заметил, что благоприятное отношение к Боуи в его родной стране «ощутимо, и это на руку мюзиклу, поскольку это шоу требует скорее восторга фанатов, чем трезвого взгляда критиков <…> поэтому лондонские рецензии, скорее всего, будут не менее противоречивыми, чем в Нью-Йорке».
«По мере того как персонажи кричат, плачут, умирают и, судя по всему, возвращаются к жизни, становится все труднее поддерживать эмоциональную связь со сценическим действием, поскольку ничего значимого просто не происходит <…> „Lazarus“ – это чрезвычайно странная история, возможно, потому, что она была наскоро скомпонована человеком, знавшим, что умирает. Однако, справедливости ради, она служит вполне уместным напоминанием о настоящем Боуи, в чьей карьере было множество претенциозных ошибок и неудачных авангардных экспериментов, а не о том несокрушимом гении арт-рока, которым он стал за последние одиннадцать месяцев посмертной канонизации».
Далтон заключает, что «тысячи давних фанатов вроде меня точно потерпят в последний раз эту сладостно-горькую лебединую песнь, спетую в его родном городе». Но когда газета The Guardian задала вопрос трем фанатам Боуи, что они думают о мюзикле, – при этом все три фаната по случайности оказались постоянными обозревателями газеты – ответы были не менее разноречивыми. Алексис Петридис описал шоу как «непонятную пьесу с подчеркнуто карикатурными диалогами, где загадочные сентенции соседствуют с неуклюжими пояснениями <…> очень сырая работа». Хэдли Фримэн разочаровал «непостижимый сюжет и абсурдные диалоги <…> последние полчаса были невыносимым занудством». «Здесь все медленно. Очень медленно, – жаловалась Ханна Джейн Паркинсон. – Запомнилась всего пара песен… непонятно, зачем тратить на это вечер в театре».
Газета The Times поставила мюзиклу одну звезду из пяти, назвав его «претенциозным мусором» и «безжизненным нонсенсом»; рецензент Evening Standard жаловался, что «это не захватывающий опыт и в основном разочаровывающе приземленная работа». В Telegraph Доминик Кавендиш отметил неожиданные последствия для пьесы, возникшие в связи со смертью Боуи: вместо раскрытия тайного смысла она превратила посещение спектакля в обязанность, в «траурный долг» фанатов, а не в повод получить удовольствие. «Кажется, что если ты не падешь ниц перед „Lazarus“, то проявишь крайнее неуважение и неблагодарность. Этот спектакль – эпитафия Дэвиду Боуи средствами музыкального театра».
Можно ли прочитать мюзикл точно так же, как и клипы «Lazarus» и «Blackstar» и альбом Blackstar, то есть другие проекты, составляющие последнее наследие Боуи? Очевидно, что он работал над этой постановкой одновременно с записью Blackstar. Он впервые захотел познакомиться с Эндой Уолшем осенью 2014 года и заранее прочитал все его книги. При встрече они обнялись, и Боуи сказал: «Я думаю о тебе уже три недели». Затем, по словам Криса О’Лири, «Боуи положил на стол четыре страницы своих заметок, и с этого все началось».
«Он показал мне схему всей истории», – вспоминает Уолш. Есть Томас Джером Ньютон; есть его спасительница – мертвая девушка; есть женщина (Элли Лазарус), «которая за время действия успевает сойти с ума»; есть психопат-убийца Валентин, «который просто хочет убить эту чертову любовь!». Повествование не будет прямолинейным, скорее это ряд событий, поданных через призму искаженного сознания Ньютона – человека, который никак не может покинуть Землю и никак не может умереть.
