Анна отказывалась даже допускать мысль, что Карло может не справиться. Она верила: его жажда жизни победит болезнь. Сколько раз ему хотелось сказать, что это не та поддержка, которая ему нужна! Он не хотел тешить себя напрасными надеждами, закрывать глаза на реальность, гоняясь за миражом. Было бы в тысячу раз хуже уверовать, будто он сможет прожить дольше отпущенного… Тогда прощание стало бы и вовсе невыносимым, душераздирающим.
Ему хотелось сказать: «Тише, хватит, перестань говорить обо всем, что мы еще должны успеть вместе, перестань говорить о будущем. Мне же больно, неужели ты не понимаешь, как мне больно?»
И все же Карло не находил в себе сил оборвать ее, признаться, что творится у него на душе. Сердце сжималось при мысли, что Анна тоже по-своему пытается уберечь себя от горя, отложить его на потом. А он продолжал кашлять кровью, задыхался, чувствовал непомерную тяжесть в груди. Карло сам видел – болезнь не отступает. И Анна это видела…
Однажды он попросил ее пригласить нотариуса.
Анна помрачнела и скрестила руки на груди.
– Ты ведешь себя так, будто и правда умираешь. Прекрати! – бросила она.
Карло попытался сесть на кровати, но безуспешно.
– Прошу тебя, Анна, сделай как я прошу, – взмолился он. В груди у него клокотало.
В итоге Антонио пришлось самому идти за нотариусом – подтянутым коротышкой с черным кожаным портфелем в руке и свежевыбритым лицом – судя по небольшому порезу на левой щеке.
Анна едва поздоровалась, впуская их. Потом ушла на кухню и хлопнула дверью.
– Прошу прощения, – смущенно произнес Антонио и проводил нотариуса вверх по лестнице в спальню.
Карло сообщил нотариусу, что брат будет присутствовать при составлении завещания. Антонио запер дверь на ключ, сел на стул, закинул ногу на ногу и сцепил руки на колене. Пожалуй, это был самый тяжелый момент в его жизни, но он обещал себе держаться стойко, быть скалой, за которую Карло мог бы ухватиться, и ничем не выдавал терзавшую его тревогу. «Я должен прежде всего позаботиться о нем», – повторял он про себя, чтобы приободриться. Он знал брата, прекрасно понимал, чего тот хотел; притворяться, будто ничего не происходит, было бесполезно. Напротив, это только усилило бы страх и одиночество, которые и так чувствовал Карло.
Антонио молча слушал, как нотариус записывал слова Карло на листе бумаги, вложенном в папку.
Он оставлял Анне дом на улице Паладини и все сбережения. Роберто должен был унаследовать семьдесят процентов виноградника и «Винодельни Греко». Остальные тридцать процентов отходили Даниэле Карла «за непоколебимую преданность, значительные доходы, принесенные винодельне, и бесценный накопленный опыт, какого нет ни у кого другого в компании. Он заслужил мое полное и безоговорочное доверие». Я абсолютно уверен, продолжал Карло, что «он продолжит способствовать процветанию винодельни». А затем добавил пожелание, чтобы Роберто и Даниэле управляли ею вместе в «мирном и плодотворном сотрудничестве, достойном двух самых толковых парней на свете».
Антонио распахнул глаза и заерзал на стуле, собираясь что-то сказать, но Карло жестом дал понять, что возражения бесполезны: он так решил, и точка.
Однако, когда нотариус ушел, Антонио, закрыв за ним дверь, не сдержался:
– Как ты объяснишь это Анне? – встревоженно спросил он. – Как, по-твоему, отреагирует Роберто? Нельзя вот так ошарашивать людей. А если они что-то заподозрят? Ты ведь не хочешь, чтобы они все узнали вот так, когда… – Он глубоко вздохнул. – …когда ты уже не сможешь ничего объяснить. Не делай этого, Карло. Ты должен сказать им сейчас, немедленно.
Карло отвернулся, уткнувшись в подушку.
– Или, пожалуйста, измени завещание, пока не поздно. Ради всего святого.
– Ты слишком волнуешься, – слабым голосом отозвался Карло. – Они решат, что я поступил так, думая о деле. О благе винодельни и об их будущем. Я знаю Анну, знаю сына, – заключил он задыхаясь.
– А если ты ошибаешься и…
Антонио попытался возразить, но Карло тут же оборвал его:
– Я больше не хочу об этом говорить.
Антонио положил руки на изножье кровати и обреченно вздохнул.
Навестить Карло приходили многие: рабочие с винодельни, сотрудники мэрии, товарищи по партии, члены городского совета… Каждый желал ему скорейшего выздоровления, призывал не сдаваться. «Тебя не хватает», «Не волнуйтесь, на винодельне все идет как обычно», «Мы ждем тебя, не вздумай нас покинуть», «Когда вернешься, надо будет взяться за тот проект», «Вот поправишься, и обсудим».
После этих визитов Карло чувствовал себя ужасно измотанным, подавленным бесконечным потоком пустых слов и нелепых обещаний. Поэтому в какой-то момент он попросил Анну больше никого не принимать. Пусть всех отсылает, говорит, что он отдыхает и не может общаться с посетителями. Пусть говорит, что он больше не хочет видеть никого, кроме семьи.
– Ах да, – добавил он, прежде чем она закрыла дверь спальни, – если придет Даниэле, впусти его. Ему можно, он меня не утомляет.
С тех пор как состояние Карло ухудшилось, Даниэле решил отложить открытие своего ателье и вернуться на винодельню.
