Анна ни секунды не колебалась. Она вывела «Бьянки» со двора и передала Кармине.
– Какое-то время буду разносить почту пешком, как в старые добрые времена, – пошутила она.
– Спасибо от всего сердца, товарищ Анна! – попрощался довольный Кармине.
Когда он с виноватым видом рассказал про костер из велосипедов, то сразу предложил купить ей новый. Но Анна отказалась.
– Не беспокойся, – успокоила она, положив руку ему на плечо. – Я сама куплю.
Кармине пробурчал, что так нечестно и возмещать ущерб должен он. Но Анна возразила:
– Ты здесь ни при чем. Если кто и должен выплатить мне компенсацию, так это полиция.
На следующий день она отправилась к тому же продавцу, у которого купила свой «Бьянки-Супрема», и попросила такой же. Можно подержанный, уточнила она.
Продавец – мужчина лет пятидесяти, низкий и худой, в кепке и брюках на размер больше, сумел за пару дней раздобыть аналогичный вдвое дешевле.
– Выгодная покупка-то, синьора почтальонша! – попрощался он с ней в дверях, как только пересчитал лиры в конверте, который она ему подала.
Кармине вернулся и, прихрамывая, направился к своему месту. Вид у него был странный, одновременно озабоченный и задумчивый.
– Наконец-то! – воскликнула Анна, вставая со стула. – Ну что?
Он что-то невнятно проворчал в ответ.
Элена с любопытством подошла к ним, а Томмазо отложил ручку и приготовился слушать, скрестив руки на груди. Он бросил быстрый взгляд в сторону телеграфного отдела, но Лоренца так и осталась сидеть как приклеенная.
– Могло быть и лучше, – начал Кармине, усаживаясь. – Двадцать пять из шестидесяти осуждены. Называют это «символическим наказанием», но наказание есть наказание. Все должны были выйти чистыми, вот в чем дело.
– И каков приговор? – поинтересовался Томмазо.
– Месяц тюрьмы и штраф в шесть тысяч лир, – ответил Кармине, скривившись.
– Черт побери! – воскликнула Анна. – Единственное утешение – все это не совсем напрасно…
– Да уж, – вздохнул Кармине, откидываясь на спинку стула.
Захват Арнео имел большой резонанс в национальной прессе. На протяжении нескольких дней о нем подробно писали такие газеты, как Il Paese и L'Unità, и Анна не пропустила ни одной статьи. Участников захвата Арнео описывали как героев, «людей в лохмотьях, которые, движимые благородной целью обработки земель, штурмовали крупные землевладения». В конце концов, благодаря борьбе этих батраков провинцию Лечче наконец включили в проект аграрной реформы. Но это было слабым утешением, подумала Анна: из двухсот шестидесяти шести тысяч гектаров, подлежащих экспроприации, в промежуточный закон были включены лишь пятьдесят пять.
– Этого мало, ужасно мало, – сказала она Кармине. – Вот увидишь, сколько будет трений среди батраков – между теми, кто получит землю, и теми, кто останется ни с чем. Как может движение оставаться единым, когда в нем возникает такое неравенство?
Кармине соглашался с ней и даже распалялся еще сильнее.
– Да, борьба еще не окончена, – отвечал он с видом бывалого профсоюзного деятеля и бил кулаком по ладони.
Анна снова взглянула на часы. Стрелки не сдвинулись.
– Да что за чертовщина? – раздраженно воскликнула она.
– В чем дело? – спросил Томмазо.
– Часы, – ответила она, указывая на них. – Сломались.
Томмазо пожал плечами.
– Купи новые, – сказал он с легкой улыбкой.
Выйдя из почтового отделения и вскочив на велосипед, Анна подумала, что сразу же отдаст их в ремонт. Она не собиралась менять эти часы – это были ее часы, которые она носила шестнадцать лет, черт возьми. Часы, подаренные ей Антонио. Другие ей не нужны.
Роберто и Даниэле прогуливались по винограднику бок о бок. Даниэле, в неизменных рабочих брюках на подтяжках, закатал рукава рубашки до локтя. Роберто был одет в синий школьный костюм – пиджак и рубашку. Работники, склонившись над лозами, были поглощены делом, но время от времени кто-нибудь из них поднимал глаза и разглядывал Роберто. Они занимались «пасынкованием», объяснял Даниэле, а Роберто сжимал ручку портфеля обеими руками и внимательно слушал.
– Это значит, надо обрезать «пасынки» – лишние веточки, которые отрастают после обрезки. Они крадут соки и сами бесплодны, поэтому их нужно удалять, чтобы не ослаблять растение.
– Сколько всего надо знать, – вздохнул слегка удрученный Роберто. Он сел на небольшой валун и положил портфель на землю. Теперь почти каждый день, сойдя с автобуса, который привозил его из лицея в Лечче в Лиццанелло, он шел пешком до винодельни и оставался там на пару часов. Учеба подходила к концу – оставалось всего несколько недель, – и он собирался полностью посвятить себя отцовской винодельне. Так он решил.
Даниэле улыбнулся, сел напротив прямо на землю и подтянул колени к груди.
– Ничего-ничего, – успокоил он. – Вот увидишь, ты быстро всему научишься. Как и я. Когда я приехал сюда мальчишкой, то вообще ничегошеньки не знал, – сказал он, подчеркивая свои слова выразительным жестом.
Роберто явно воспрял духом и откинулся назад, опершись на ладони.
– Ты скучаешь по Нью-Йорку? – спросил он неожиданно.
– Иногда, – ответил Даниэле. – Этот город… он волшебный.
